— А вы, Александр Васильевич, кажется что-то не в духе?
Тут я в первый раз высказал одолевавшие меня сомнения, которые были у меня во время разговора
— Боюсь, — сказал я, — что завтра начнется революция. Мы вот здесь говорим о золотых буквах и о царских герольдах. Я думаю, что в университете уже шьют красные флаги.
Со мной никто не согласился: все смотрели на меня, как на какого-то чудака, который выдумывает разные страхи.
Отовсюду в градоначальство поступали телефонные запросы. Звонят иностранные корреспонденты, редакции газет. Справляются отдельные лица:
— Правда ли, что издан манифест?
И как сейчас помню радостный голос дежурного чиновника, который всем отвечал:
— Да, да. Правда, правда.
На другой день, во вторник 18 октября, я с утра отправился по Невскому к Казанскому собору. Уже ночью в университете происходили первые демонстрации, подтверждавшие мои опасения. Но все же как-то не хотелось верить, что эти опасения оправдаются в полной мере. На пути к Казанскому собору меня обогнала на тротуаре группа студентов и курсисток с повязками красного креста на руках. Я был в штатском, ничем не выделялся из толпы и поэтому обратился к ним с вопросом:
— В чем дело? Зачем вам красный крест? К чему готовитесь?
Они объяснили мне, что идут на место молебствия к Казанскому собору, так как там предвидится столкновение с полицией.
В революционных кругах с самого начала настроение было, по-видимому, не такое оптимистическое, как у Трепова или в градоначальстве.
После прогулки я вошел в Охранное отделение. Я не был там ни сегодня, ни вчера, —
— В чем дело? Что это значит? Как понимать манифест?
Большинство сходилось на том, что Охранное отделение теперь будет устранено. И многие просили меня оказать им протекцию, кто — для поступления в железнодорожное жандармское управление, кто — в пограничную стражу. Я отшучивался. Я обещал всякое содействие и помощь, но — отшучивался:
— Успокойтесь, господа. Без нас не обойдутся. Полиция имеется даже во французской республике. Кто хочет, может уйти, — а нам работа найдется.
Я сидел у себя в Охранном отделении и раздумывал над тем, кто же в конце концов прав? Может быть, я чересчур пессимист, и прав Трепов, положившийся на мирное развитие событий?
Регулярно поступали сведения из участков о настроении столицы. Из одного участка приходили донесения, что на улицах демонстрации, выброшены красные знамена, выступали ораторы. На улицах не было прохода, и местами полиция и казаки вынуждены были вмешаться, чтобы очистить улицы.
Но все-таки ничего значительного не было, и под этим впечатлением я отправился к себе домой. Состояние раздвоенности продолжалось. Что-то будет?
В утренних газетах я прочел приказ Трепова: «патронов не жалеть»; разгонять демонстрации, не допускать, и в случае отказа разойтись — действовать оружием. Этот приказ был для меня совершенной неожиданностью.
Утром, когда я шел на службу, наткнулся на маленький летучий митинг. Какой-то оратор, уцепившись за фонарь, говорил о том, что не благодарить царя, не служить молебны нужно — а прогнать царя прочь. Он должен заплатить своей головой за все, что причинили Романовы стране.
Это мне показало, что не только я был прав в своем пессимизме, но наоборот, я был недостаточно пессимистичен. Положение было еще хуже, чем я думал.
После впечатлений последних двух дней для меня сразу стало ясно, что надо готовиться к большим и тревожным событиям. Но далеко не сразу эта перспектива уяснилась тем другим людям из правительственного и административного аппарата, согласие которых мне было необходимо для приступа к решительным действиям. Помню, 19-го или 20-го октября я явился к Трепову для очередного доклада. Эта была наша первая встреча после того дня, когда он сообщил мне о манифесте и со слезами на глазах говорил о начинающейся новой жизни. Не без любопытства стал я расспрашивать его, остается ли он по-прежнему на своей тогдашней точке зрения, и не кажется ли ему, что его приказ о патронах не соответствует его прежним представлениям о новой жизни. Трепов был несколько смущен, но старался не показать этого, и говорил, что осложнения при таком крутом повороте на новые рельсы неизбежны. Не нужно только выпускать вожжей из рук, надо добиться прекращения демонстраций — а там все войдет в колею… Такого же мнения продолжали держаться и другие представители власти.
Помню, когда через несколько дней был объявлен указ об амнистии, во время моего отсутствия заявились какие-то два господина в Охранное отделение, предъявили мандат от Совета рабочих депутатов и потребовали, чтобы им показали арестные помещения при охране:
— Мы желаем удостовериться, — говорили они, — что указ об амнистии выполнен в точности.
