На линии огня полностью

– Мы стоим очень близко к кладбищу, так что ночью четверо перебежали. А сегодня еще кто-нибудь наверняка попытается. Кроме того, один дурачок, мальчишка совсем, прострелил себе ногу, а это трибунал и стенка… Его унесли недавно, а до тех пор мне пришлось распорядиться, чтоб заткнули ему рот чем-нибудь. Кричал не переставая, все звал мать.

До Пато не сразу доходит смысл рассказанного.

– Ужасно, – наконец говорит она.

– Люди… Слишком много от них требуют… И слишком много они делают.

– Выдержат, как ты считаешь?

– Постараюсь, чтобы почти все справились. У меня осталось несколько бывших троцкистов и анархистов, которые знают, что их вытеснили на обочину, но все равно могут и хотят драться.

Он замолкает, что-то обдумывая, и вот наконец решается сказать:

– Сегодня утром убили одного из моих… Потерял осторожность, высунулся, получил пулю в голову. При нем нашли письмо… Хочешь прочесть?

– Конечно. Только тут темно.

– Пойдем. Пригнись.

За бруствером Баскуньяна зажигает электрический фонарь, льющий слабый желтоватый свет. Пато разворачивает лист бумаги, исписанный округлыми корявыми буквами. Уголок выпачкан засохшей кровью.

Дорогой отец!

Мне очень хочется чтоп это все закончилось и я мог вернуться домой да свести щеты с теми сволочами, что собрали нас вместе и насыпали нам крошек, и вы оказались под властью этих проходимцев, до которых пули не долетают, они ведь пьют хорошее кофе и даже на машине раскатывают, и знать не знают, как солоно нам здесь приходится и как все несправедливо устроено, вот как с одним пареньком, что просил отпустить его проведать больную мать, а когда не разрешили, перебежал к фашистам и ему повезло, потомушто двоих других, когда те попытались зделать то же самое поймали и два дня назад расстреляли.

Мне очень жалко дядю Андреса, которого убили ополченцы, потомушто он никому зла не делал, но когда мы вернемся, они за все заплатят, и мы убьем их всех, потомушто они обжираются покуда вы помираете с голоду, как написала мне сестра, что когда женщины пошли к алькальду просить хлеба, этот гад обозвал их фашистами а у самого хлеба вдоволь и из отборной притом пшеницы.

Раз уж о том зашла речь, скажу еще, что сестра моя Андреа написала, что о прошлом годе у брата моего двоюродного Косме, как и у вас, забрали 9 фанег[63]пшеницы. В следующий раз если придут, отдубасьте их хорошенько, потому это зерно нелегко мне далось, а у нас в Республике кто не работает, тот да не ест или пусть здесь с нами вместе ее защищает, потомушто надо вовсе совесть потерять, чтобы сына посылать на бойню, а отца с матерью морить голодом.

Пато возвращает письмо капитану, а тот гасит фонарик. Они встают.

– Поверить не могу… – в смятении начинает девушка.

– Да ладно, – прерывает ее капитан. – Я не собираюсь это обсуждать. Правда не собираюсь. Просто хотел, чтобы ты это прочла.

– Зачем?

– Есть письма, которые надо прочесть… Впрочем, едва ли оно прошло бы цензуру.

Долгое молчание.

– Дело в том, что правда не всегда революционна, – спустя мгновение добавляет Баскуньяна.

– Я уверена, они будут храбро драться, – только и может вымолвить она.

Ей кажется, что в ответ Баскуньяна издает какой-то негромкий, приглушенный смешок, но она в этом не уверена.

– По крайней мере, достаточно храбро, чтобы сохранить лицо. Я постараюсь, чтобы они смогли это сделать. А потом…

Он снова умолкает, и Пато смотрит на его силуэт в темноте:

– Что потом?