Она поцеловала его в щеку, почувствовав на губах шершавую, щетинистую кожу. Потом О’Даффи ушел не оглядываясь, а журналисты и Педро, прошлепав по прибрежной глине, по пояс в воде добрались до лодки, так набитой людьми, что она осела в воду до самых бортов, отчего гребцам трудно было ворочать веслами. До другого берега добирались минут двадцать, и все смотрели в небо, опасаясь, что вот-вот появятся фашистские самолеты, а высадились уже на закате, и его золотисто-красные облака отражались в воде. Потом пришла ночь, которую они, вымокшие и измученные, провели под одеялами в «альфе-ромео» – машина, по счастью, никому не приглянулась и ждала их там, где шесть дней назад ее оставили.
Вивиан отодвигает машинку, вытягивает затекшие ноги, откидывается на колесо и наслаждается сигаретой. Педро и два офицера уходят, а Табб направляется к ней. Не присаживаясь, нависает над ней, накрывает ее своей тенью, глядит на нее сверху вниз. Вивиан поднимает к нему лицо, приставив ладонь козырьком ко лбу.
– Педро пообещал раздобыть бензину. Столько, чтобы хватило до Реуса.
– Отрадная новость.
– Да.
– Но разве нам не надо остаться здесь до конца?
– Нам здесь не рады. Им не нравится, что мы видим все происходящее. И их можно понять. Даже Педро нервничает.
– У нас будут сложности с Управлением по делам печати.
– Когда их не было?.. Но ты отчасти права. На этот раз читать наш материал будут в лупу. – Табб кивает на ее пишущую машинку. – Ты рассказываешь про Чима?
– Ну разумеется.
– Репортер не должен быть героем хроники, но иногда это неизбежно.
– У него была семья? Он никогда не говорил об этом.
– Не было, насколько мне известно. Была в Париже какая-то девочка-натурщица, не то немка, не то австриячка, по имени Ютта. Фамилию даже не знаю. Он жил с ней. В прошлом году познакомил нас во «Флоре».
Повисает печальная пауза. Табб, согнув свои длинные ноги и поддернув выпачканные засохшей грязью брюки, словно бы для того, чтобы они не вытянулись на коленях, садится возле Вивиан. Потом рассматривает солдат, взбирающихся вверх по склону, – наряд карабинеров выстраивает их на обочине грунтовой дороги. Кое-кто ранен, и почти все безоружны.
– Не смогут они выиграть эту войну, – говорит он. – Уже не смогут.
– Тем не менее они достойны победы.
Она протягивает ему пачку сигарет, но англичанин лишь вертит ее в пальцах, не закуривая.
– Конечно заслуживают. Но – народ, а не его вожди: этот безответственный сброд, который занят только тем, что грызет друг другу глотки в борьбе за власть и уничтожает соперников – причем не задумываясь, что играет на руку фашистам.
Американка согласна:
– Все так. Поразительно, сколько благородства у тех, кто воюет, и сколько низости у тех, кто сидит в глубоком тылу. И всякий это понимает.
– Франкисты, по крайней мере, убивают методично. Устраивают систематические бойни с целью запугать и ослабить остальных. – Табб задумался на миг. – И в отличие от красных, эта политика оказывается…
– Действенна?
– Да. В буквальном смысле – зверски действенна.
Новая пауза. Табб возвращает Вивиан сигареты, и она прячет их в карман брюк.
– Ты знакома с историей Испании?
– Очень слабо.
– А мне стало интересно, и я кое-что почитал. Ищу аналогии с Первой Республикой[68], которая сначала распространилась по всей стране, а окончилась полным крахом, когда провинции и даже отдельные города стали провозглашать независимость. Одна даже на свой страх и риск объявила войну Германии.
– Серьезно?
– Вполне. Я даже тиснул забавную статейку об этом.
– Прекрасный сюжет.
– Великолепный. Вообрази, как это было, когда первый председатель республиканского правительства, некий Фигерас, заявил на заседании совета министров: «Сеньоры, вот где вы мне все, и я сам в том числе» – после чего сел в поезд, уходящий в Париж, а о своей отставке известил телеграммой.
Вивиан смеется, и зажатая в углу рта сигарета качается вверх-вниз.
– Вот с этим-то и хотят покончить коммунисты.
– Поздно спохватились.
– И я так думаю.
Вивиан глубоко затягивается, медленно выпускает дым.
– Я считаю себя человеком левых взглядов, но мне не очень нравится Сталин.
– Мне тоже.
– Да я помню, как ты и Дос Пассос спорили с Хемингуэем… Чуть до мордобоя не дошло.
– Да-да, – кивает Табб. – Ты же была при этом.
Это произошло в ресторане мадридского отеля «Гран-Виа». Дос, как все называли Дос Пассоса, сказал, что Сталин создает в Испании настоящую Советскую армию, а Хемингуэй ему возразил. Если даже и так, заявил он, мы просто не имеем права бранить его, чтобы не сыграть на руку фашистам. В ответ Дос, друг и переводчик которого, испанец-троцкист Пепе Роблес, был уничтожен коммунистами, высказался весьма нелицеприятно и резко по поводу позиции Хемингуэя. Ни один коммунист не борется за демократию, сказал он. Табб принял его сторону, дискуссия благодаря изрядному количеству выпитого вина едва не переросла в потасовку. С того вечера Хемингуэй не сказал ни единого слова ни Досу, ни Таббу.
