– Нету.
Авельянас отцепляет от ремня и протягивает ему гранату – зеленовато-желтую, с ребристым корпусом. Чека и кольцо. Это трофейная русская лимонка.
– Осторожней с ней, они, что называются, отца родного не признают… Шарашит осколки на тридцать метров во все стороны.
– Ладно.
Бескос снимает каску – так ловчей ползти. Сует гранату в карман, винтовку кладет поперек туловища на локтевые сгибы и ползет по сухим сосновым иголкам, устилающим землю, забирая немного вправо, чтобы обогнуть заросли. Оборачивается к Авельянасу, не спускающему с него глаз, и подает ему безмолвный знак. Тогда капрал начинает стрелять. А Бескос, перевернувшись на спину, достает из кармана и, выдернув чеку, бросает гранату, после чего распластывается на земле, обеими руками закрывает голову.
Пу-ум-ба.
Когда оседают на землю взметенные взрывом камни, ветки и осколки, Бескос поднимается и, пригибаясь, бежит к зарослям, огибает их и видит на небольшой прогалине красного, лежащего навзничь. Взрыв целиком пришелся на него, накрыл, изрешетив осколками весь левый бок от плеча до сапог, сорвав кожу и мясо с этой стороны лица, превратившейся в кровавую кашу, где едва можно различить глаз и белые зубы во рту, сведенном судорожной гримасой, подобной жуткой кривой улыбке.
Тем не менее он еще жив. Из пробитой трахеи рвется хриплое прерывающееся дыхание – вдох-выдох. И уцелевший глаз, ярко-голубой, движется, следя за приближающимся фалангистом. Бескос в испуге замечает, что на раненом вылинявшая синяя рубашка, бриджи и высокие кожаные гетры. Рядом валяется пистолет маузер.
– О-ох ты, м-мать твою… – восклицает капрал, который в этот миг тоже подошел поближе и увидел цвет рубашки. – Да это же свой. Наш.
– Нет. Красный. Приглядись.
Авельянас походит вплотную:
– Да, верно. Ох, ну я и перепугался… Вроде иностранец.
– Интербригадовец.
– Похоже.
Бескос достает из кармана раненого бумажник. С фотографии смотрит человек в очках – худощавое лицо, орлиный нос. Но прочесть фамилию ему не удается.
– Ода… Оду, а дальше хрен поймешь…
– Дай-ка. – Авельянас забирает книжечку. – О’Даффи его фамилия. Ого, целый майор… Мы с тобой кокнули старшего офицера ихней интербригады… Интересно, что он тут делал в одиночку?
Бескос показывает на окровавленную и грязную повязку, которая стягивает левое колено и поддерживает палку, заменяющую шину.
– Он ранен, видишь? Его свои тут оставили, ясное дело, а он пытался доползти до реки.
– Бедолага… – Авельянас смотрит на Бескоса, не зная, какое решение принять. – Ну и что делать с ним будем?
– Я бы не стал добивать.
– Я бы тоже.
– Он и так недолго протянет. Верно я говорю?
– Верно. Пусть умрет своей смертью.
– Вот и ладно. – Капрал прячет книжечку, подбирает с земли и с довольным видом взвешивает на руке маузер, прежде чем сунуть его за пояс. – Потом доложим лейтенанту.
Они собираются уйти. Но голубой глаз раненого устремлен на Бескоса, следит за каждым его движением, словно и не замечая второго фалангиста. Потом О’Даффи стонет как-то иначе: он как будто силится что-то произнести. Влажный хрип вырывается из развороченной гортани. Бескос слегка наклоняется, а раненый медленно поднимает правую руку, подносит ее к виску, прикасается к нему указательным пальцем в крови, сгибает его в суставе, будто нажимая на спусковой крючок.
– Просит, чтоб пристрелили.
Голубой глаз неотступно смотрит на Бескоса, но тот качает головой:
– Нет. Погоди, может, кто появится и полечит тебя… Лежи спокойно.
Раненый повторяет свое движение. Потом дотягивается до кожаного футляра, висящего у него на боку. С трудом, непослушными пальцами открывает его, достает изящный театральный бинокль, отделанный перламутром. Протягивает Бескосу и снова подносит согнутый палец к виску.
– Ну, раз просит, уважь, – говорит капрал. – У него есть право не издыхать здесь в долгих муках и одиночестве, как собака, а умереть быстро.
Бескос прячет бинокль в карман, распрямляется. Потом отмыкает штык.
– Погляди вон туда.
Он говорит это раненому, показывая в сторону. И когда голубой глаз послушно скашивается направо, приставляет ствол к голове республиканца и спускает курок.
Недавно стихла канонада, и теперь лишь изредка и вдалеке слышны одиночные ружейные выстрелы. Хулиану Панисо оттуда, где он залег, виден небольшой кусочек реки: он смотрит на него и прикидывает возможности добраться до нее. Москиты поедом едят ему руки и шею, однако он лежит неподвижно и раздумывает. Этот изгиб русла кажется ему знакомым. И вспоминается, что, когда они с товарищами переправлялись на такой гнилой лодчонке, что он погрузился в воду, еще не достигнув берега, они, чтобы сориентироваться во тьме, остановились у крошечного островка, а верней, узкой песчаной отмели на середине реки. Если расчет подрывника верен, островок этот должен быть где-то недалеко. А это дает шанс. Когда пустятся вплавь – и если доплывут, – там можно будет отдохнуть, перевести дух.
