– Слишком много клади навьючили, – объясняет комиссар Рамиро Гарсия.
– Откуда знаешь? – спрашивает Гамбо.
– Да я ведь не родился парикмахером – вырос-то в деревне. Отец с семи лет брал меня на работу в поле… Мул – скотина исправная, выносливая, как хороший солдат. Жалуется, только когда совсем уж невтерпеж.
Кивнув, командир идет дальше. Любопытная штука эта Народная армия, думает он. И обнадеживающая. Не в пример франкистам, где почти все офицеры – представители военной касты, выходцы из кругов реакционной буржуазии, командные кадры Республиканской армии представляют самые разные слои народа, взявшегося за оружие: Рамиро Гарсия – из крестьян, капитан Серигот, единственный офицер в батальоне, служивший в армии еще до войны, был солдатом в Марокко, а потом капралом в Гражданской гвардии, а среди командиров рот, выдвинувшихся по заслугам и прошедших военное и политическое обучение, есть и кондуктор мадридского трамвая, и ученик провизора из Куэнки, и приказчик из магазина мужского белья в Кордове.
– Стой, кто идет? – слышен оклик откуда-то спереди. Темные фигуры, едва различимые в полутьме, замирают среди виноградников.
– Республика, кретин.
– Пароль!
Лязгает затвор, и люди по обе стороны тени невольно пригибаются, чтоб не получить пулю в голову. Всем сейчас приходится быть настороже. Беспечность может дорого обойтись.
– Горький играл в шахматы. Мы идем на смену…
– Разве не Бакунин?
– Нет, черт возьми, Горький.
– А-а. Ну-ну.
Они выпрямляются и идут дальше. Небо на востоке, над Кастельетсом, уже непроглядно черно. Дорога теперь круто идет вверх, виноградники редеют. Солдаты вступили уже на высоту Пепе. Гамбо шагает вперед, чувствуя вокруг присутствие многих и многих людей, – полязгивает металл, слышатся приглушенные голоса, мерцают огоньки сигарет, хоть их и пытаются спрятать в кулак. Второй батальон собирается выходить, намереваясь обогнуть городок.
– Гамбо? – спрашивает кто-то невидимый в темноте.
– Он самый.
Из мрака показывается силуэт.
– Салют. Я – Фахардо.
Это майор-ополченец, командир Второго батальона. Они с Гамбо знают и ценят друг друга.
– Руки не подаю: ко мне пакость какая-то привязалась – чешусь постоянно, – говорит Фахардо. – Чесотку где-то подхватил, не иначе.
– Да ну, брось… Пройдет.
– Ну поглядим, как пройдет… Мне приказано, как только ты появишься, выдвигаться со всеми тремя ротами. Так что здравствуй и прощай, товарищ.
– Что-нибудь нужно?
– Да нет, все в порядке. Я до рассвета должен зайти фашистам в правый фланг.
– А как дела шли до сих пор?
– Хорошо шли. Трудней всего было взять кладбище: мы потеряли капитана Курро Санчеса, командира 3-й роты. А всего – одиннадцать убитых, тридцать раненых.
– Сочувствую.
– Спасибо. Что Курро погиб – это просто черт знает что… Ты знавал его?
– Тощеватый такой, с бородкой?
– Да.
– Видел, но лично знаком не был.
– Редкостный мужик был, настоящий. Но вытянул свой жребий: осколок мины перебил ему бедренную артерию – типичная рана тореро, – и он в три минуты кровью истек… Зато эту вот высотку мы взяли легко – шесть человек ранено, убитых нет.
Гамбо оглядывает гребень высоты. Над ее черной громадой уже мерцают первые звезды.
– А что там наверху?
– Окопы не вырыть – почва больно твердая… Но мы сделали из камней нечто вроде брустверов. КП разместили за гребнем. Со штабом бригады есть телефонная связь. А вот воды поблизости нет.
– Я этим займусь.
– Сколько у тебя бойцов?
– Две роты.
– Тяжелое оружие есть? – наседает Фахардо. – Минометы 81 миллиметр?
– Четыре штуки.
– Вот это повезло! Мои так и не доставили с того берега. Хочешь добрый совет?
– Давай.
– Я бы на твоем месте расположил их между высоткой и кладбищем: там отменный плацдарм – небольшая лощина, которая отлично вас укроет. Так и так я оставлю тебе сержанта, чтобы показал тебе местность и разметил позиции… Зовут его Эрнандес, надежный малый. Астуриец, как и ты. Как станет не нужен, отошлешь его ко мне.
Два темных силуэта прощаются:
– Ну, удачи тебе в городке, товарищ.
– И тебе, Гамбо. Салют – и да здравствует Республика.
– Согласен. Пусть живет вовеки веков.
В сопровождении ротного фельдшера, который несет ранец с медикаментами, Хулиан Панисо прокладывает себе дорогу среди солдат, толпящихся на ступеньках подвала.
– А ну расступись. Дай пройти. Дай пройти, кому сказано?!
Света почти нет, только горит внизу огарок, и подрывник расталкивает бойцов, чуть видных в полумраке.
– Марш отсюда, – говорит он. – Пошли вон все. Разойдись по своим местам! Если фашисты сейчас начнут контратаку, они нас тут тепленькими и возьмут.
Наконец Панисо и фельдшер добираются до подвала – узкого и пыльного помещения, и в свете огарка можно разглядеть наваленные у стены кукурузные початки, битые кувшины и расстеленное на полу солдатское одеяло, на котором лежит роженица, отпущенная легионерами часа два назад.
– М-мать твою, – говорит фельдшер, увидев ее.
