Горгель, опираясь на винтовку, сидит на корточках, слушает. Хочется есть, пить, спать, но все чувства перекрывает нарастающее негодование. Эти люди – будто с другой планеты. Разговаривают так, словно не понимают, в каком положении оказались, в какую ловушку угодили. А может, дело еще хуже: всё понимают, но считают, что это в порядке вещей. Страусы, прячущие голову в песок. Строят из себя героев, придурки, а ведь это жизнь, а не кино.
– Если не сдадимся, – набравшись храбрости, подает он голос, – красные вконец остервенятся. Мы ведь много их положили.
На него смотрят внимательно: мавр – удивленно, сержант – возмущенно, майор – угрюмо.
– Что ты сказал? – переспрашивает он, как будто не верит собственным ушам.
Горгель не отвечает. Он онемел от собственной опрометчивости, пресеклось дыхание.
– Как тебя зовут, солдат?
Горгель сглатывает слюну, произносит наконец свое имя и тотчас жалеет, что не назвался каким-нибудь другим – Хосе Гарсией или еще как-нибудь. Пусть бы искали.
Индурайн не спускает с него пристальных глаз:
– Сколько у тебя патронов осталось?
– Две обоймы.
– Но и штык имеется, не так ли?
– Так.
– Значит, знаешь, что надо делать.
– Не беспокойтесь, господин майор, – говорит сержант, прожигая Горгеля взглядом. – Если не знает, я ему этот штык в очко засуну.
– Аллах велик, – смеется, показывая все зубы, мавр. – Он все знает, на нас смотрит.
Внизу, со стороны республиканцев, слышатся голоса и свистки. И несколько выстрелов – пока разрозненных.
– Опять полезли.
Индурайн говорит это очень спокойно, как бы покорно принимая все, что ни пошлет судьба. Он достает из пистолета обойму, придирчиво оглядывает ее и ставит на место. Горгелю, внимательно следящему за ним, кажется, что командир батальона испытывает облегчение, словно новая атака красных освобождает его от бремени ответственности, и в глубине души мечтает, чтобы враг добрался до гребня высоты и все наконец кончилось.
Хинес Горгель понимает чувства своего командира. Он и сам страстно хотел бы отдохнуть – уснуть или умереть.
С вершины западной высоты Пепе майор-ополченец Гамбо Лагуна наблюдает за атакой Четвертого батальона на восточную высоту Лола. Командир батальона Островского, прижав к глазам окуляры русского бинокля, наводит его на склон, поднимающийся от сосняка. Дистанция – почти четыре километра, однако на желтовато-бурой поверхности отчетливо видны клубы пыли от разрывов и оранжевые высверки вспышек. Звуки, приглушенные расстоянием – надо напрячь слух, чтобы услышать, – время от времени перебиваются другими, поближе: вдруг то и дело начинается ружейная трескотня, многократным эхом раскатывающаяся по окрестностям городка, который стоит как раз в створе двух высоток, – это франкисты, отступив через оливковую рощу, продолжают сопротивляться в Апаресиде.
– Баскуньяна не оставляет своих усилий, – замечает Гамбо.
И передает бинокль своему заместителю Симону Сериготу, предлагая взглянуть и ему. Капитан обстоятельно разглядывает далекую высоту.
– Сильно вперед продвинулись, – говорит он с довольным видом.
– Похоже на то.
– На этот раз, надеюсь, получится.
– Дай-то бог…
Рядом с ними комиссар батальона Рамиро Гарсия, заложив большие пальцы за ремень, грызет мундштук погасшей трубки. Потом вынимает ее изо рта:
– Эй, дайте и мне глянуть.
Серигот протягивает ему бинокль, и комиссар нетерпеливо вертит колесико настройки, наводя на фокус. И говорит с улыбкой:
– Разрывы-то как высоко, а? И как густо.
– Бой идет уже на самом хребте.
– Замечательно! – Гарсия возвращает бинокль. – Наконец-то Четвертый показал себя.
– А ведь мы тебе говорили: не по вине Баскуньяны они топтались на месте. Он молодец. Делает что может, с тем, что у него есть.
– Да уж, бычки ему попались бракованные. Проку от них на корриде мало.
– Бракованные или нет, а добрались почти до самой вершины. – Серигот замолкает на миг и добавляет насмешливо: – И представь, обошлись покуда без политкомиссара, который дергал их за яйца.
Гарсия предупреждающе поднимает руку с трубкой и бурчит с деланой суровостью:
– Не начинай, товарищ.
