Она почувствовала взгляд мужа. Тот насмешливо улыбался, словно журил, что она заснула среди бела дня, и в то же время думал: продолжай читать, теперь ты не выглядишь печальной. Интересно, что это за книга, гадал он, преувеличивая ее невежество, ее простоту, поскольку ему нравилось думать, что она не очень-то умна и мало разбирается в книгах. Он гадал, понимает ли жена вообще, что читает. Вряд ли, решил мистер Рамзи. Но до чего красива! Казалось, с годами ее красота только приумножается, если это возможно.
закончила она.
– Ну что? – спросила миссис Рамзи, подняв взгляд и с мечтательным видом улыбнувшись мужу.
прошептала она, кладя книгу на стол.
Что же произошло, гадала миссис Рамзи, вновь берясь за вязание, с тех пор как они оставались наедине? Она помнила, как одевалась к ужину, как смотрела на луну, Эндрю поднял тарелку слишком высоко, она расстроилась из-за слов Уильяма, птицы на деревьях, козетка на лестничной площадке, дети не спят, Чарльз Тэнсли перебудил их, столкнув книги на пол – ах, нет, это она выдумала, и у Пола есть замшевый футлярчик для часов. О чем же ему рассказать?
– Они помолвлены, – сказала миссис Рамзи, начиная вязать, – Пол с Минтой.
– Я так и думал, – откликнулся он. На этом тема иссякла. У нее в голове все еще кружились прочитанные стихи, он все еще чувствовал себя ободренным, воспрянувшим после чтения про похороны Стини, и оба сидели молча. Затем ей отчаянно захотелось, чтобы он что-нибудь сказал.
Все что угодно, все что угодно, думала она, продолжая вязать. Лишь бы не молчал.
– Славно, должно быть, выйти замуж за человека, у которого есть замшевый футлярчик для часов, – промолвила миссис Рамзи, потому что они любили шутить на подобные темы.
Он фыркнул. К этой помолвке мистер Рамзи относился примерно так же, как и к любой другой: девушка слишком хороша для такого молодчика. И постепенно до нее дошло: зачем же тогда сводить людей вместе? В чем прок, в чем смысл? (Сейчас истинность обретало любое слово.) Скажи что-нибудь, думала она, дай услышать твой голос! Она чувствовала, как вокруг снова смыкается тень. Только не молчи, умоляла она взглядом, прося о помощи.
Он молчал, покачивая компас на цепочке для часов взад-вперед и размышляя о романах Скотта и Бальзака. Сквозь сумеречные стены близости – они невольно сближались, становясь бок о бок, совсем рядом, – она чувствовала, как сознание мужа, словно поднятая рука, затеняет ее сознание, и он начинает (теперь, когда ее мысли приняли неприятный для него оборот – пессимистичный, как он его называл) нервничать, хотя и молчит, подносит руку ко лбу, играет прядью волос, снова роняет.
– Чулок ты сегодня не закончишь, – заметил он, указывая на вязанье. Этого ей и хотелось – резкости, упрека в голосе. Если муж говорит, что смотреть на вещи пессимистично – плохо, наверное, так и есть, подумала она; значит, брак Пола и Минты будет удачным.
– Да, – кивнула она, расправляя чулок на колене, – не закончу.
И что дальше? Она чувствовала, что муж на нее смотрит, но взгляд его изменился. Он чего-то хотел – хотел того, что ей всегда было очень трудно ему дать, хотел, чтобы она сказала, что любит. Нет, только не это! Ему гораздо легче говорить о таких вещах, чем ей. Он может, а она нет. Разумеется, он всегда говорил о любви сам, потом внезапно распалялся и начинал ее упрекать, называл бессердечной, ведь она никогда не говорила, что любит. Но это не так – совсем не так! Если бы только она могла сказать о том, что чувствует… Нет ли крошек у него на пиджаке? Может ли она что-нибудь для него сделать? Поднявшись, миссис Рамзи встала у окна с рыжевато-коричневым чулком в руках, отчасти желая отвернуться, отчасти желая полюбоваться ночным морем, и знала, что он за ней наблюдает. Она поняла, о чем он думает: ты красива как никогда, и почувствовала себя очень красивой. Неужели не скажешь хотя бы раз, что любишь? Так он думал, возбудившись из-за Минты и книги, из-за того, что день подошел к концу, что сегодня они поссорились из-за прогулки на маяк. Увы, она не могла, просто не могла этого сказать. Чувствуя на себе его взгляд, она без лишних слов обернулась, держа в руках чулок, и посмотрела на мужа. И, глядя на него, улыбнулась, потому что он, конечно, понял: любит. Он не мог этого отрицать. С улыбкой она посмотрела в окно и сказала (думая про себя, что с этим счастьем не сравнится ничто на свете):
– Да, ты прав. Завтра погоды не будет. Мы не сможем поехать. – И посмотрела на него с улыбкой, потому что вновь одержала победу. Она этого не сказала, но он понял.
– Остается только ждать, что покажет будущее, – проговорил мистер Бэнкс, вернувшись с террасы.
– Слишком темно, почти ничего не видно, – заметил Эндрю, вернувшись с берега.
– Не разобрать, где море, где суша, – добавила Прю.
