Гарри Рукки заносчивее всех в 9-м классе в 1934 году. В отместку его одноклассники дразнили его «Гарриллой», а однажды сняли с него штаны и забросили на макушку дерева. Гарри отомстил и — исчез из школы. А сорок лет спустя выяснилось, что эта история не прошла бесследно.
Нет-нет, да и вспомню, как его звали: Гарри Рукки. На редкость неудачно для четырнадцатилетнего парня, который был учеником 9-го класса в 1934 году, собственно говоря, в любой другой год это сочетание звучало бы ничуть не лучше. Мы все писали его имя «Гаррилла» и произносили это с особым смаком. Гарри Рукки делал вид, что ему наплевать, и только еще больше задирал нос, презрительно цедя через губу: «Тупое быдло». Нам тогда и в голову не могло прийти, что его заносчивость была ответом на эти издевки: он вечно напускал на себя надменный вид и упражнялся в ехидстве, которого от природы ему досталось не так уж много. А мы на разные лады коверкали его фамилию и не забывали добавлять безобразное прозвище «Гаррилла».
Меня частенько посещает и другое воспоминание: штаны на дереве. Это зрелище маячит передо мной всю жизнь. В последние годы не забывается ни на месяц. Сказать, что я вспоминаю тот случай ежедневно, было бы преувеличением. Но уж по меньшей мере двенадцать раз в году передо мной возникает такая картина: Гарри улепетывает во все лопатки, а за ним гонится табун одноклассников (во главе со мной), чтобы сорвать с него штаны и зафитилить на самую макушку дерева; все, кто оказался на школьном дворе, помирают со смеху, а потом из окна высовывается кто-то из учителей и требует, чтобы один из нас (да хоть я, к примеру), немедленно забрался на дерево и достал заброшенные на верхний сук штаны.
— В услугах не нуждаюсь, — процедил Гарри Рукки, стоя, на погляденье всем, в одних трусах и заливаясь краской. — Вещь моя. Обойдусь без посторонней помощи.
И действительно, Гарри Рукки влез на дерево, чуть не свалился, но кое-как достал свои штаны, однако надевать не стал: он ухватился за ствол, и когда мы столпились внизу, толкая друг дружку локтями и с гоготом показывая на него пальцами, Гарри просто посмотрел на нас с какой-то непонятной ухмылкой и…
Справил малую нужду.
Да-да.
Прицельно помочился.
Толпа разъяренных подростков бросилась врассыпную, причем ни один не вернулся, чтобы залезть на дерево и стащить обидчика на землю, ибо когда мы, утирая лица и отряхивая плечи носовыми платками, начали окружать дерево, Гарри сверху заорал:
— Я выпил три стакана сока!
Мы поняли, что его боезапас не исчерпан, и, остановившись метрах в десяти, разразились эвфемизмами вместо эпитетов, как учили нас мамы и папы. Все-таки тогда было другое время, другая эпоха, и правила приличия еще чего-то стоили.
Гарри Рукки не стал натягивать штаны, сидя на деревец он даже не спрыгнул на землю, хотя во двор вышел сам директор и велел ему идти домой; все это время мы стояли поодаль, но ясно слышали, как директор кричал, обращаясь к Гарри, что, мол, путь свободен и можно слезать. Гарри Рукки только покачал головой: не дождетесь! Директор топтался под деревом, а мы стали ему кричать, чтобы он был начеку, потому что Гарри Рукки вооружен и очень опасен, заслышав это, директор, как ужаленный, отскочил назад.
Короче, Гарри Рукки так и не спустился, вернее, никто этого не видел, а мы, устав ждать, разошлись по домам.
Потом болтали, будто он слез уже в сумерках, а то и под покровом ночи, когда поблизости не осталось ни души.
Как бы то ни было, инородного предмета на макушке дерева утром уже не оказалось, а вместе с ним исчез и Гарри Рукки.
Он так и не вернулся. Не стал кляузничать. Его родители тоже не стали строчить жалобы на имя директора. Никто из одноклассников не знал его адреса, а в школьной канцелярии с нами разговаривать отказались, так мы его и не нашли, хотя, наверно, в глубине души теплилось чувство, что надо бы повиниться и сказать, чтобы он возвращался в школу. Впрочем, все считали, что он больше не появится. Никто бы не простил такую омерзительную выходку. Шли дни, Гарри так и не давал о себе знать, а кое-кто из нас, лежа без сна по ночам, размышлял, каково было бы ему самому остаться средь бела дня без штанов и карабкаться за ними на дерево. Признаюсь, от таких мыслей можно было долго метаться в постели, сбивая в ком простыню, и мутузить кулаками подушку. Многие из нас даже отводили глаза — избегали смотреть на это дерево.
Но задумался ли хоть кто-нибудь о возможных последствиях? Не бросило ли кого-нибудь в пот от сознания неминуемой опасности: ведь если загреметь ночью с дерева, то потом костей не соберешь? Достало ли у кого-нибудь воображения представить, что Гарри мог в отчаянии просто броситься вниз — с теми же трагическими последствиями? Пришло ли хоть кому-то на ум, что отец мальчишки в этом случае больше не сможет работать, а мать сопьется? Мы не мучили себя подобными вопросами, а если и мучили, то помалкивали, поскольку совесть была нечиста. Всем известно, что гром гремит только тогда, когда молния, открыв ему дорогу, прячется от непродолжительных, но слишком горячих воздушных оваций. Гарри Рукки, чьи родители ни разу не появлялись в школе, исчез с раскатами грома, которые было дано услышать только нам, мелким хулиганам из девятого класса, когда мы по ночам ворочались без сна.
