Отоспавшись в гостинице, Дрокин направился к матери. Мать ушла на зады огородов, но, передумав, вернулась. Как-то не верилось, что это мать и сын. И если где-нибудь при нем заговаривали о его матери, Дрокин слушал и удивленно спрашивал:
— Ах, извините, это вы о Марии Николаевне?
— Нет, — отвечали ему. — О Марфе Никифоровне.
Всем видом Дрокин старался подчеркнуть, что разговор о матери его не касается. Как-то раз, когда его спросили, где он родился, Дрокин смутился, будто был уличен в чем-то плохом, и ответил, что, конечно, не в Гнилой Балке.
Вначале его скрыто презирали, потом стали насмехаться откровенно, и непонятно было, почему Вера с ним встречалась, ходила к нему в гостиницу до тех пор, пока не случилось следующее.
Однажды они с Верой вышли из гостиницы, постояли и направились в парк. На улице им встретился шофер Коля Репиков, пьяный. Водительские права у него отобрала милиция, и он с горя довольно часто дебоширил.
Репиков, маленький, ростом с Веру, но кряжистый, приставал к Вере и раньше. Правда, она его так отчитывала или так его круто поворачивала, взяв за руки, что уходил не оглядываясь. А сейчас Репиков встал на дороге. Дрокин хотел его обойти справа, но тот, качнувшись, не уступал дорогу, набычась и разводя руками, как бы показывая, что все равно не даст его обойти.
Дрокин пожал плечами и, развернувшись, увлекая Веру за собой, направился в обратную сторону.
— Ага, трусим! — захохотал пьяно Репиков и снова забежал наперед, развел руки, хихикая и корча рожу. И тут Дрокин шагнул к нему.
— Чего? — сказал он ему. — Чего это ты пристегиваешься к нам? Болван!
— А того, — отвечал Репиков, подходя вплотную к Дрокину. — Я сейчас тебе врублю промеж глаз! Сам болван!
Дрокин, испугавшись, отскочил, а Репиков схватил его за пиджак. Дрокин повернулся к нему, покраснел и сунул ему в руки какую-то мелочь.
— На, — проговорил он, оглядываясь на Веру. — На сорок копеек! На еще две! Только отстань.
Репиков взял мелочь, стал разглядывать, а Дрокин подошел к Вере и хотел как-то разрядиться, стремясь одновременно не проиграть в ее глазах. Он запыхался, дрожал и не мог выговорить ни слова, но все-таки крикнул, повернувшись к Репикову:
— Не смей пристегиваться, пьянь, понял! Сугубо ко мне. Пьянь!
И уже расправил плечи, выпрямился. И в этот момент Репиков с криком бросился к нему, упал на дороге, полежал так с полминуты и опять бросился за припустившимся наутек Дрокиным, поймал за пиджак, а Дрокин все бежал, снимая пиджак, но тот схватил его за штаны.
— Чего тебе?! — задрожал Дрокин, боясь оглянуться на Веру.
— Ты кричал? — спросил грозно Репиков, обхватывая его сильнее и тяжело дыша. — Ты кричал? Мне, старому фронтовику, сорок копеек?!! Ну, сволочь! Рассупо-оню всего-о!
— Что тебе нужно? — спрашивал сдержанно Дрокин, пятясь, а на него наступал Репиков. — Чего тебе нужно? Сугубо спрашиваю. На еще сорок…
— Сугубо, сугубо — кривлялся Репиков, наступая на него. — Сугубо, а я тебе по роже! Вот ты какой голюпчик, сорок копеек… Рас-супо-оню! Все-го-о! Я ее провожать буду. Я…
Репиков отпустил Дрокина, а тот, поправляя галстук, сопел, хмуро поглядывал на него, Веру и молчал. Дрокин отошел от Репикова на почтительное расстояние, потеряв свою так нравившуюся ему приятную осанистость, и в любую минуту был готов дать стрекача. Во всей его фигуре было что-то пугливое, жалкое. Как никогда сейчас он казался забитым, недалеким.
Репиков, ухмыляясь, бормоча что-то про себя, направился к Вере, тоже стоявшей в растерянности и не понимавшей, что же ей делать.
— Пошли! — сказал громко Репиков, беря Веру за руку. — Он мне… Мы с ею…
— Чего? — удивилась она, недоуменно оглядываясь на Дрокина. — Чего тебе?
— Вера, — сказал тихо Дрокин. — Вера Георгиевна, пусть это, сугубо, проводит. Пьян он. Что с него возьмешь?
— Чего? — не понимала она, все больше удивляясь.
Репиков ухмылялся, показывая на Дрокина рукой, призывая того в свидетели, что все согласны с его желанием.
— Иди, — проговорил тихо, с болью Дрокин. — К тебе это не пристанет, — добавил он и, повернувшись неожиданно для Веры и для Репикова, заспешил к гостинице.
Он торопился, но все же услышал, как Вера отвесила звонкую пощечину Репикову, и такую, что шофер, махавший еще руками, когда оглянулся Дрокин, не устоял на ногах и упал. Дрокин остановился, видимо собираясь вернуться, потом сделал еще несколько шагов и опять остановился и, проведя рукой по лицу, направился за Верой.
— Вера!
Она оглянулась, потом секунду, ну две поразмышляла и, обойдя барахтавшегося на земле Репикова, подбежала к Дрокину.
— Подлец, — сказала она шепотом. — Трус! Подлец!
И его постигла бы та же участь, что и Репикова, если бы он не отшатнулся.
Вскоре Дрокин уехал и прислал ей несколько писем и, не получив ответа, перестал писать.
Вот сейчас он снова появился здесь.
Мать, рассказавшая это о нем, называла начальника автомастерской сукиным сыном, вкладывая в эти горькие слова все, что могла вложить только родная мать. Я слушал и тоже думал: откуда появились они? Они, выросшие вместе с нами в деревнях, селах?
