Когда приближалась ночь, Валери, молчаливо пялясь в потолок, воскрешала в памяти события мая-июня: перед глазами снова и снова вставали «Веранда», которую она с тех пор ни разу не посетила, отполированный корпус машины Александра, роскошь особняка Гейнсборо, его огромные окна, выходящие на цветущий сад, лоск широких гостиных и плетеная мебель на террасе, горечь слюны во рту, когда ее откачивали после трипа в пять часов утра, рвота в туалете на первом этаже коттеджа… Дома Валери разливала алкоголь стаканами, но не чувствовала вкуса вина, которое предлагала Вида на вечеринке, и после отъезда последней из Калле «фирменными» в городе были только круассаны от «Дофи».
Отношение Валери к событиям двухмесячной давности во многом изменилось: та их составляющая, которая раньше настораживала и приводила в замешательство, стала теперь по-особому ее привлекать. Ей хотелось снова пережить нечто подобное. Несколько раз она даже собиралась уйти ночью из дома и поискать приключений на свою голову, но ни один из походов не состоялся – Валери просто ложилась спать и просыпалась к полудню с больной головой.
В конце лета Альберт, заметно повеселевший, пытаясь возместить ей почти месяц без нормального общения, стал проявлять к Валери повышенный интерес и заботу: постоянно вертелся вокруг нее, спрашивал, не хочет ли она чего-либо, рассказывал ей смешные истории, покупал ее любимую еду. Быстро сделав вывод, что ее ничего из этого не интересует, он начал поить ее витаминами и водить в кино, а когда увидел, что и это не действовало, решил просить помощи у врача. Валери резко запротестовала, и Альберт отказался от этой идеи: он был доволен тем, что в первый раз за несколько недель увидел, что его дочь на что-то реагирует эмоционально. Значит, все не так плохо – само пройдет, рассосется.
