Брели болотом до поздней почи и вышли возле железнодорожного полотна неподалеку от Вейпо. Вернулись в полк измученные, обескураженные неудачей. Никто ничего не сказал им в укор: ни командир, ни комиссар. Напротив, Баркан поздравил с благополучным возвращением. Но разведчики понимали, что все это для их утешения.
Бровкин и Селезнев, просушивая у печки в землянке свою одежду, рассорились.
- Какой у вас опыт? - протирая нервно дрожащими руками пенсне, говорил Селезнев. - Опыт времен каменного века!
- Вот именно, - ввернул Козырев. - Никакого опыта, одна борода.
- Две войны в разведке! - кричал Бровкин, стуча кулаком об ладонь, но не находил должных, увесистых слов для оправдания неудачи.
- Разве так организуют разведку? - продолжал Селезнев. - Потащились двадцать человек. Как это еще обоза с собой не взяли! Надо было на такое дело двоим идти, троим!
- Батя же все может, - подогревал спорщиков Козырев. - Он третью войну...
Но Бровкин Козырева уже не замечал, он яростно нападал на Селезнева:
- Рассуждает! Да ты в армии-то когда-нибудь служил? Твое дело книги-бумаги, таблица умножения, ноль-ноль восемь...
- Ну знаете, товарищ Бровкин, только потому, что вам почти сто лет, я воздержусь... - Селезнева трясло от возмущения. - Что значит "ноль-ноль восемь"! Это вы от неграмотности так говорите. - Он надел свою недосушенную одежду и вышел из землянки.
Вновь наступившее на участке дивизии затишье позволило Лукомцеву организовать учебу штабных командиров. В течение нескольких дней он и майор Черпаченко у развешанных карт разбирали проведенные бои. Вместо ящика с песком в лесу был выбран песчаный участок, на котором попеременно возникали рельеф местности и обстановка, характерные то для района Ивановского, то для участка Юшков, то для самого Вейно. Расставлялись макеты огневых средств, отмечались позиции противника, свои рубежи. Штабные работники действовали здесь и за командиров пойти за, командиров батальонов и полков.
На занятиях бывал частенько и делегат связи от морской бригады лейтенант Палкин. Он увидел, что тактика пехоты совсем не так проста, как ему казалось сначала. Иной раз, выслушав объяснения Лукомцева или Черпаченко, он думал: "Все ясно", но когда кто-либо из командиров начинал составлять план боя и отдавал боевой приказ, а руководитель занятия тем временем вводными задачами усложнял обстановку, Палкин чувствовал, что на месте этого командира он бы растерялся, и с уважением посматривал на окружавших его работников штаба дивизии.
Как-то вечером Лукомцев, пришедший к "ящику", чтобы подготовиться к очередному занятию, с полчаса наблюдал за Палкиным - как тот ползал по песку, сосредоточенно переставляя веточки, обозначавшие орудия и пулеметы, углублял финским ножом траншеи, чертил и перемещал на песке рубежи.
- Моряк, - наконец окликнул Лукомцев, - а, кажется, в пехоту записался?
Смущенный Палкин вскочил:
- Простите, товарищ полковник. Я тут, может быть, напортил?
- Напротив, лейтенант, мне ваш интерес к военной науке весьма нравится. Как раз вы мне и поможете.
- Слушаю, товарищ полковник.
По указанию Лукомцева Палкин разровнял песок, возвел железнодорожную насыпь, натыкал веток, обозначавших лес, прорыл овраги, двумя спичечными коробками изобразил деревню.
- Мы должны с вами атаковать вот эту деревушку, - объяснял Лукомцев, выбить из нее противника, и тогда оборона его нарушается на всем участке. Видите? Мы загоняем его в тот лес, а в лесу немец воевать не умеет.
- Товарищ полковник, может быть, я суюсь не в свое дело, но почему вы все время отрабатываете наступательные темы? Мне кажется, обстановка такова, что надо бы укреплять оборону.
- Замечание правильное, дорогой лейтенант, мы оборону и укрепляем. Но обороняемся мы для того, чтобы все-таки наступать. Как же можно жить и воевать без перспективы активных действий?
- Это верно.
Палкин сел на Пенек, закурил и незаметно для себя начал напевать сквозь зубы. Лукомцев, поглядывая на учебный участок, делал записи в тетради.
- Что вы там мурлычете, лейтенант? - спросил он неожиданно. - Между прочим, я заметил - вы всегда что-то напеваете.
- Неудачные попытки, товарищ полковник, у меня голоса нет.
- Ну, а все-таки, каков ваш репертуар?
- Мелочишки, товарищ полковник. Все безголосые обычно джазовыми песенками пользуются. Сравнительно легко, и девицам нравится.
После некоторого молчания Лукомцев снова сказал:
- Лейтенант, а не хотите ли вы в пехоту перейти, ко мне, например, адъютантом? Я бы поговорил с вашим начальством.
Палкин словно и не удивился такому предложению.
- Нет, - сказал он просто. - Очень вам благодарен за доверие, товарищ полковник. На суше я временно, и, как только представится возможность, сразу же вернусь на эсминец. У моряка уж душа такая, он даже если и умирать, то на море предпочитает. Знаете: "К ногам привязали ему колосник..."
