Мы видели, как майорша хлопотала то устроить, то расстроить племянницыну свадьбу с Подозеровым и как ни то, ни другое ей не удавалось и шло как раз против ее желаний. Когда свадьба эта была уже решена, Катерина Астафьевна подчинилась судьбе, и даже мало-помалу опять начала радоваться, что племянница устраивается и выходит замуж за честного человека. Она даже рвалась помогать Ларисе в ее свадебных сборах и, смиряя свое кипучее сердце, переносила холодное устранение ее от этих хлопот; но того, что она увидела на свадебном пиру Ларисы, Катерина Астафьевна уже не могла перенесть. Никем не замеченная, она ушла домой ни с кем не простясь; сняла, разорвав в нескольких местах, свое новое шерстяное платье и, легши в постель, послала кухарку за гофманскими каплями.
Такое поведение майорши удивило возвратившегося, через час после ее прихода, мужа.
– Ночью посылать женщину за пустыми каплями!.. Какая глупость! – заговорил он, начиная разоблачаться.
Майорша как будто этого только и ждала. Она вскочила и начала майору рацею о том, что для него жена не значит ничего и он, может быть, даже был бы рад ее смерти.
– Нет, я только был бы рад, если бы ты немножечко замолчала, – отвечал спокойно майор.
– Никогда я теперь не замолчу.
– Ну, и очень глупо: ты будешь мешать мне спать.
– А ты можешь спать?
– Отчего же мне не спать?
– Ты можешь… ты можешь спать?
– Да, конечно, могу! А ты почему не можешь?
– Потому, что я не могу спать от мысли, какое несчастие несходная пара.
– Ну, вот еще!.. Наплевать.
И майор поставил на стул свечу, взял книгу и повалился на диванчик.
Майорша дергалась, вздыхала, майор читал и потом вдруг дунул на свечу, повернулся к стене и заснул, но ненадолго.
Услышав, что муж спит, Катерина Астафьевна сначала заплакала, и потом мало-помалу разошлась и зарыдала истерически.
– Что, что, что такое с тобой? – спрашивал спросонья майор. Она все рыдала.
– Ну, на вот капли, – проговорил он, встав и подавая жене принесенный из аптеки флакончик.
Катерина Астафьевна нетерпеливо отодвинула его руку.
– И из-за чего? Из-за чего? – ворчал он. – Люди женились, да что нам до этого? Не хорошо они будут жить, опять-таки это не наше же дело. Но чтоб из-за этого не спать ночи…
Но майорша вдруг снова вскочила и, передразнивая мужа, заговорила:
– «Не спать ночи! Не спать ночи!» Эка невидаль какая, не спать ночь! Вам это ничего: поделом вам, что вы не спите, а за что вы людям-то добрым дни и ночи испортили?
– Кто это мы?
– Все вы, вот этакие говоруны!.. Это все ты, седой нигилист, да братец ее Иосафушка-дурачок, да его приятели так Ларочку просветили.
– Поп Евангел же ведь ей другое благовествовал. Отчего же ты с него за нее не взыскиваешь?
– Поп Евангел! Нечего вам про попа Евангела. Вам до него далеко; а тут ни поп, ни архиерей ничего не поделают, когда на одного попа стало семь жидовин. Что отец добрый в душу посадит, то лихой гость за один раз выдернет.
– Ну, ты кончила? – вопросил, поворачиваясь в своей постели, майор.
– Нет, не кончила. Вы десятки лет из двора в двор ходите да везде свое мерзкое сомнение во всем разносите, а вам начнешь говорить, – так сейчас в минуту и кончи! Верно, правда глаз колет.
– Я спать хочу.
– А я тебе, седой нигилист, говорю, что ты не должен спать, что ты должен стать на колени, да плакать, да молиться, да говорить: отпусти, Боже, безумие мое и положи хранение моим устам![178]
– Ну, уж этого не будет.
– Нет будет, будет, если ты не загрубелая тварь, которой не касается человеческое горе, будет, когда ты увидишь, что у этой пары за жизнь пойдет, и вспомнишь, что во всем этом твой вклад есть. Да, твой, твой, – нечего головой мотать, потому что если бы не ты, она либо братцевым ходом пошла, и тогда нам не было бы до нее дела; либо она была бы простая добрая мать и жена, и создала бы и себе, и людям счастие, а теперь она что такое?
– Черт ее знает что?
– Именно черт ее знает что: всякого сметья по лопате и от всех ворот поворот; а отцы этому делу вы. Да, да, нечего глаза-то на меня лупить; вы не сорванцы, не мерзавцы, а добрые болтуны, неряхи словесные! Вы хуже негодяев, вреднее, потому что тех как познают, так в три шеи выпроводят, а вас еще жалеть будут.
– Кончила?
– Нет, да ты и не надейся, чтоб я кончила.
– А это другое дело! – сказал майор и, присевши на свой диван, начал обуваться.
– Что это: ты хочешь уйти? – вопросила его майорша.
– Да, больше ничего не остается.
– И уходи, батюшка, – не испугаешь; а что сказано, то свято.
– Ты сумасшедшая баба.
– Нет, я не сумасшедшая, а я знаю, о чем я сокрушаюсь. Я сокрушаюсь о том, что вас много, что во всяком поганом городишке дома одного не осталось, куда бы такой короткобрюхий сверчок, вроде тебя, с рацеями не бегал, да не чирикал бы из-за печки с малыми детями! – напирала майорша на Филетера Ивановича, встав со своего ложа. – Ну, куда ты собрался! – и майорша сама подала мужу его фуражку, которую майор нетерпеливо вырвал из ее рук и ушел, громко хлопнув дверью.
– А на дворе дождь, – сказала, возвратясь назад, кухарка, запиравшая за майором калитку.
