Командир огневого взвода тяжелых гвардейских минометов Д. С. Егодуров закончил свой боевой путь под Прагой. В 1946 году он прибыл в родную Бурятию и сразу подал заявление с просьбой о работе в милиции, убежденный, что именно здесь сумеет до конца исполнить свой гражданский долг и долг коммуниста. Потом была служба в районах республики, в органах правопорядка г. Улан-Удэ.Сейчас Д. С. Егодуров на заслуженном отдыхе, пробует себя в прозе. Повесть «На обочине» — первая проба пера, в которой ветеран милиции использовал небольшую часть своего профессионального опыта, относящуюся к следственной практике 50-х годов.
Все рубленые дома в какой-то мере похожи друг на друга. Разве что крыши разные — то тесом крытые, то шифером... Но этот дом Залыгин отыскал сразу, хотя номера на нем не было. Походил возле него, потом сел в машину, объехал... И все это время он, не переставая, думал о хозяйке дома. Звали ее Грушей. Она была симпатичной, довольно-таки предприимчивой женщиной. «Стоит поухаживать за ней, — думал он, — и она моя... и это хорошо. Поди, не без средств. Вон какой домище отгрохала».
Между тем сама Груша мыла-драила полы, кое-где переставила мебель. Уже давно собиралась сделать это, да все недосуг.
Вечером после работы с друзьями обещал прийти человек, который пришелся ей по душе. «Пусть, пусть приходит, — мысленно говорила сама с собой Груша. — А уж я встречу хлебом да солью».
Наступил вечер. Груша зажгла свет, закрыла ставни, затопила печь. Начала готовить ужин и тут услышала чьи-то голоса. Выбежала в сени, спросила, прислонясь к закрытой на защелку двери.
— Кто там?
— Я, Залыгин, — ответили из-за двери, — и не один, с друзьями.
— Добрый вечер, — войдя в прихожку, поздоровался он.
Груша окинула взглядом вошедших и недоуменно посмотрела на Залыгина. Тот виновато улыбнулся... Понял, она ожидала, что придет с людьми более солидными.
— Лев Левухин, — представился, протягивая руку, круглолицый, смуглый парень лет двадцати, с карими, острыми, прямо-таки сверлящими глазами. Он был в поношенном черном полушубке и черной шапке из кроличьих шкурок.
— Значит, Лева! — усмехнулась Груша, испытующе поглядывая на парня. — Ну, ну...
К Груше подошел третий парень, поздоровался. Она небрежно подала ему руку и назвалась Аграфеной Самойловной.
— Нюругиев, — представился тот. — Балта.
Груша с интересом посмотрела на него. Что-то в нем было такое, отчего она решила, что он из интеллигентной, обеспеченной семьи. Быть может, все дело в том, что этот парень в отличие от приятелей держался непринужденно, свободно.
Нюругиев прошел в зал и сел рядом с Залыгиным на диван, застеленный ковром. Персидский ковер ручной работы висел и на стене.
Когда к ним присоединился Левухин, Залыгин сказал:
— Обращайтесь друг к другу только по имени. О кличках забудьте, ясно?!
— Нет, не очень... — ответил Левухин.
— Что ты за человек? — сказал Нюругиев. — Неужели не понимаешь, что она другая. Вон в доме все блестит: в буфете хрусталь, сервизы... А стулья-то! Стулья!.. Да им цены нет!
Пока дружки говорили, Груша принесла с улицы беремя дров, подкинула в топку печи. Потом надела длинный шелковый халат и вошла в зал. Присела на мягкий антикварный стул с высокой спинкой, который стоял напротив дивана, чуть в стороне от пианино, улыбнулась:
— Что же вы замолчали? Расскажите что-нибудь.
Она была ослепительно хороша; круглое белое лицо, из-под густых длинных ресниц смотрели большие голубые глаза. И Залыгин растерялся, не сразу пришел в себя.
Груша заметила, как смутились при ее появлении парни, и это понравилось ей. Но захотелось смутить их еще больше. Она подошла к пианино и стала играть... А потом повернулась к парням, спросила:
— Нравится?
— Грушенька, к музыке мы глухи, — ответил Залыгин.
— Неужели ни разу не слышали? Я сыграла отрывок из увертюры к опере «Цыганский барон».
— Признаюсь, я как-то с парнями ходил в оперный театр, как раз шел «Цыганский барон», — начал рассказывать Залыгин. — Нет, не с этими парнями, с другими... До начала спектакля мы зашли «отметиться» в буфет. Взяли по сто граммов коньяку, выпили. А потом еще... еще... Короче, когда прозвенел звонок, я прошел в зал, сел и... Сосед справа толкает меня локтем в бок и говорит: «Не храпи!» А у меня глаза не открываются. Слышу — музыка гремит, а ничего не вижу. Все же разглядел я на сцене цыганенка. Но и плясал же он! Черт-те как здорово! А впрочем, что с него взять? Цыгане с малых лет пляшут...
Парни рассмеялись.
— Значит, вы ничего и не видели? — спросила Груша.
— Вот только цыганенка...
Парни посмеялись еще немного, а потом стали смотреть выставленные на комоде фотографии. Груша ушла на кухню чистить картошку. Скоро там оказался Залыгин. Он подсел к ней, спросил:
— Помочь?
— Помогать — помогай, но рукам воли не давай! — ответила она, отстранясь.
Усмехнулась, поднялась со скамейки, пошла в комнату.
Из шкатулки, которая стояла на комоде рядом с трельяжем, достала колоду игральных карт и положила на стол перед парнями:
— Играйте, чтобы не было скучно.
Вернулась на кухню.
Левухин дернул за рукав пиджака Нюругиева и, прищелкивая языком, сказал:
— В нашем городе такие красавицы — редкость!
— У атамана губа не дура, — ответил вполголоса Нюругиев. — Он сейчас ей мозги вправляет... Ничего не скажешь, мужик цепкий,
— Не забывайся — клички упоминать запрещено. Хотя все верно... От него ни одна девушка не убежит. Иметь бы такой талант — помирать не надо.
Кто-то постучал в дверь. На стук вышла в сени Груша. Вернулась не одна — с худенькой светловолосой девушкой, сказала:
— Нина, моя квартирантка. — Улыбнулась. — Девушка она стеснительная, но себя в обиду не даст.
