Т о н я. Ты сейчас сказала мне, как маленькой: спи, будет тебе кукла. Трудное это дело. Только если у меня выйдет и я стану артисткой, я не буду играть драматические роли. Я буду смешные. Жизнь ведь трудная, мамочка?
Е л и з а в е т а И в а н о в н а. Трудная.
Т о н я. Надо, чтоб люди радовались.
Папа у нас был веселый. Ты его очень любила?
Е л и з а в е т а И в а н о в н а. Очень.
Т о н я. Настоящая не проходит.
Е л и з а в е т а И в а н о в н а. Что ты сказала?
Т о н я. Ты и сейчас его любишь!
Е л и з а в е т а И в а н о в н а. Его все любили. Когда он погиб…
Т о н я. Мама! Мы об этом никогда не говорили. Прошло столько лет! Ты ведь была совсем молодой. Ты и сейчас у меня молодая и красивая. Неужели ты не встретила ни одного достойного человека? Ты считаешь, что правильно прожила жизнь?
Е л и з а в е т а И в а н о в н а. Не знаю. Может быть, и неправильно, но иначе я не могла.
Пойдем спать.
Т о н я. Угу.
Е л и з а в е т а И в а н о в н а. Опять «угу»?!
Т о н я. Последний раз. Слушай, мама, последний раз в жизни — «угу».
Мама! А если человек говорит, что ему в жизни нужно только одно: чтоб мне было хорошо, — это и есть любовь?!
Е л и з а в е т а И в а н о в н а. Это и есть любовь.
Т о н я. А если, чтобы ему самому было хорошо, — это уже не любовь?
Е л и з а в е т а И в а н о в н а. Любовь к себе. Любовь — все для любимого.
Т о н я. Ты у меня умница.
Мама! А если человек говорит, что ему в жизни, кроме тебя, ничего не надо, это хорошо?
Е л и з а в е т а И в а н о в н а. Хорошо, но это неправильно.
Т о н я. Я ему так и сказала.
Е л и з а в е т а И в а н о в н а
Т о н я. Все-таки очень хочется стать артисткой.
Е л и з а в е т а И в а н о в н а. Пойдем спать, чиж.
Т о н я. Не хочется. Ты иди, мама. А я посижу — мне хочется побыть одной.
Что это? Стреляют?
Е л и з а в е т а И в а н о в н а. Бог с тобой, девочка! Это гроза!
Т о н я
Е л и з а в е т а И в а н о в н а. Ложись, чиж… Сегодня долго спать грешно — день-то у тебя какой…
Д у с я
С и м а. Почему вы кричите?
Д у с я. Где Елизавета Ивановна?
С и м а. Почему вы кричите?
Д у с я. Я не кричу. Я так разговариваю. Что ты меня успокаиваешь? Где Елизавета Ивановна? Погибла?
С и м а. На огороде. Нет, вы не разговариваете, вы кричите.
Д у с я. Покричишь тут! На улицах такое делается…
С и м а. Но вы же военная…
Д у с я. Какая там военная! Я из Вологды.
С и м а. Из Вологды? Вы не от Тони?
Д у с я. От Антонины Сергеевны. Со специальным заданием.
С и м а. Садитесь, садитесь. Вот Елизавета Ивановна обрадуется! Присаживайтесь, она скоро будет.
Д у с я. Обожди, дай рассупониться.
С и м а. А Тоню не пустили?
Д у с я. То-то и горе — не пустили. Мало того, в медсанбат наладили. Хотя что ты понимаешь…
С и м а. Медсанбат я понимаю. На фронт.
Д у с я. Точно. А меня сюда — за ранеными. И попросила она меня к мамаше зайти.
Сами слышим, что продолжается. Уж очень он спокойно докладывает. Это надо подумать, такое в городе устроили!
С и м а. Это ведь фашисты устроили!
Д у с я. Я могла не ехать. Меня, дуру, раненые подбили. Поезжай — город посмотришь. Посмотришь тут бомбоубежища. Я сегодня уже в трех отсидела. Еще страшнее, чем на улице, — темно, народу нет, сидишь одна как дура. Теперь я до конца войны в Ленинград не приеду.
С и м а. Что же, по-вашему, здесь будут стрелять до конца войны?! Глупо.
Д у с я. Ты уж больно умна для своих-то лет!
С и м а. Меня мама учила глупости не говорить, а оставлять в уме.
Д у с я. Ты у меня поразговаривай!
С и м а. Я не у вас. Вы и с ранеными тоже так разговариваете?
Д у с я. Я их в строгости держу. Не твое дело. Больно бойкая. Иди по своим делам. Ты здесь чужая. Что ты тут делаешь? Иди домой.
С и м а. Нет у меня дома.
Д у с я. Не выдумывай! У каждого есть дом.
С и м а. Погиб мой дом. Двадцать четвертого апреля.
Д у с я. Дела! Значит, здесь с матерью проживаете?
С и м а. И мама моя погибла! Я за хлебом уходила. А она спала после ночной смены.
Д у с я. Отец-то воюет?
С и м а. Помер. Еще до Нового года.
Д у с я. Сирота!
С и м а. Я с Елизаветой Ивановной живу.