Ну а те, что остались под кручей, начали вылезать наверх, подсаживая друг друга. То там, то здесь появлялись их каски. Мы открыли огонь в упор, тех, кто вылезал, сшибали вниз ногами и прикладами. А потом сошлись в рукопашной.
Когда Новиков добил последнего фашиста, мы все почти без сил повалились на землю и долго не могли отдышаться. Тогда лишь до меня дошло, что надо было хотя бы одного фрица взять живым. В пылу боя забыл, что мы разведчики!
Четверо из нас были ранены, правда, легко. Мы с Новиковым перевязали их.
— Ну что же, ребята, имеете право уйти в санроту... — сказал им.
— Вы нас оскорбляете, товарищ лейтенант, — за всех ответил Кузовкин.
— Простите, ребята...
Уйди они тогда в санроту, наверное, остались бы живы... Но они были настоящими патриотами, а поэтому не смогли так поступить.
— Надо бы посчитать, сколько мы их тут наколошматили, — сказал я Новикову.
Но считать не пришлось... Мы услышали яростную перестрелку теперь уже где-то выше нас. Прислушались и поняли: бой идет на западных скатах высоты, ближе к ее вершине.
— Значит, и туда пролезли, гады!
— Ребята, берем у немцев оружие и — вперед! — решил я.
Вооружились трофейными автоматами и гранатами, набрали патронов, сколько взять можно, и поспешили на высоту. Невелика сила — шестеро, из числа которых четверо уже ранены, а все же подмога. На скатах высоты туман был реже, да и заря уже занималась, поэтому я еще издалека увидел возле НП рукопашную схватку. Фашистов оказалось значительно больше. Кто-то из окопов отстреливался одиночными. «Так стреляют последними патронами...» — подумал я и, насколько сил хватало, поспешил туда. Из-за бугорка поднялся навстречу фашист — я выстрелил в него на ходу и, кажется, попал, но он успел бросить гранату в окоп, из которого доносились редкие выстрелы...
Мы с Новиковым длинными очередями скосили цепь гитлеровцев, поднявшихся во весь рост. Я прыгнул в окоп и попал на расстеленную бурку... Ее густая шерсти еще хранила чье-то тепло. Неужели все убиты? Поднял глаза и увидел возле телефона связиста. Он сидел, прислонившись спиной к стенке окопа, запрокинув вверх стриженую голову. По щеке от виска сочилась кровь. Мне стало не по себе, я отвернулся и только тогда услышал, как надрывно зуммерит телефон. Поднял трубку. Откуда-то издалека донесся плачущий голос связистки:
— «Сосна», миленькая, ну ответь, что с тобой...
— «Сосна» слушает, — с трудом хриплю в ответ.
Голос сразу зазвенел серебряным колокольчиком.
— Ответьте Десятому!..
Как же не вовремя этот звонок... Новиков меня прикрывал, еле успевая отбиваться от наседавших гитлеровцев. Вот рядом с ним упала граната с длинной ручкой и медленно закрутилась на месте...
— Колька, граната!.. — крикнул я, падая на дно окопа. Взрыва не последовало. Снова застучал автомат — это стрелял Новиков. Значит, успел отбросить гранату обратно.
Я по-прежнему левой рукой держал телефонную трубку возле уха, в правой у меня был автомат наготове.
— Кто на проводе? Где Первый?
Ответить не успел, прямо надо мной на бруствере окопа выросла фигура фашиста. Ударил по нему короткой очередью, и он с грохотом, звеня всей своей амуницией, врезался головой в дно окопа. Я огляделся. Рядом Новиков стрелял с колена, чуть выше бил по врагу Кузовкин. Комдив нетерпеливо напомнил о себе:
— Кто на проводе, спрашиваю? Где Первый? Что у вас там творится? Можете ответить или нет?
— Могу... теперь могу... — отвечаю, вертя головой. — Это я, лейтенант Зайцев. Я тут случайно. Первого не вижу.
Докладываю обстановку сбивчиво, почему-то слегка заикаясь. И, наверное, слишком длинно и подробно. Поэтому комдив перебивает:
— Все ясно! Направляю тебе подкрепление — человек пятнадцать. Постарайся продержаться, лейтенант. Не сдай высоту. Через Днепр идет пополнение... Только продержись минут сорок... — И немного помолчав, добавил совсем тихо, но внятно: — Очень тебя прошу, лейтенант...
— Есть, продержаться, товарищ полковник! — крикнул в ответ так громко, что, наверное, даже гитлеровцы услышали. — Вы только, товарищ полковник, на правый фланг к Днепру подмогу пошлите. Там мои разведчики дерутся — ефрейтор Сулимов старший...
Что еще сказал комдив, я не успел услышать — пуля выбила из рук трубку. Огляделся. Серое покрывало тумана медленно спадало с вершины высоты. В сотне метров от нас, в траншее, слегка прикрываемой туманной дымкой, как мыши, копошились гитлеровцы. Наверное, затевали новую атаку. Новиков ползал вокруг НП, обшаривал убитых гитлеровцев, забирая у них патроны и гранаты. Кто-то перевязывал голову Кузовкину — его ранило еще раз.
И вдруг до меня со всей остротой дошел смысл сказанного комдивом. Он ведь не приказывал, а просил удержать высоту. Почему? Да потому, что понимал, что сделать это почти невозможно. А как же приказывать сделать невозможное? Это значит обрекать заранее на невыполнение приказа? Правильно ли это? Нет. И он попросил. Но просьба оказалась для меня сильнее приказа.
