Дверь мансарды открылась, и в лунном квадрате появилась графиня. С такого расстояния Улич не мог видеть, одета она или все еще нагая. И не мог понять, что она сказала, любуясь лунным сиянием, ибо сказано было по-французски.
Улич и Власта замерли, следя за Дианой. Сейчас, когда рядом с ним была Власта, ротмистр уже не завидовал Гяуру. Единственное, чего ему хотелось, — чтобы князь узнал, что Власта здесь. Тогда поостерегся бы сам и позавидовал ему.
— Бесовская ночь, князь, не правда ли? — рассмеялась Диана.
— Безумная.
— Нет, мой храбрый князь, такие ночи не для войны.
— Увидишь, когда захочет увидеть душа, — вот как сказала Ольгица, — полушепотом повторила Власта, как только силуэт графини растворился во мраке мансарды. — И моя душа захотела.
— Лучше бы ей не хотелось этого, твоей бабьей душе, — сочувственно прокряхтел Улич. — Слава богу, что ты покорная; другая такое устроила бы, мощи святой Варвары…
— Ты все еще об этой француженке? Зачем? Она всего лишь любовница! Просто мне нужно было убедиться. Теперь я все знаю.
— Может, останешься? Побродим немного.
— С тобой? Я же не тебя люблю, а Гяура.
— Еще бы. Его все женщины любят, князь, как-никак.
— Что значит «все»? Что ты хочешь этим сказать?
— Да уж лучше бы помолчал, — покаянно признал Улич.
— Вот и молчи. Ну, я пошла, — поднялась Власта. — Нагнись. Нагнись-нагнись…
Улич покорно наклонился.
— Нет, — передумала девушка. — В этот раз душа моя не желает видеть, как я тебя целую. Да ты и не заслужил этого. И знай: между королями и Господом стоим мы, ясновидящие, — это не я, это Ольгица сказала. А графиня де Ляфер — всего лишь рабыня-наложница. Красивая, но… рабыня, потому что между Богом и князем — я, только я. И никакая другая женщина.
Еще раз величественным жестом поправив волосы, она столь же величественной походкой ушла в ночь.
«А ведь это уже не та нищенка, которую ты можешь прогонять, как тогда, у трактира Ялтуровича, — сказал себе Улич, провожая ее растревоженным влюбленным взглядом. — Совершенно не та».
Вечер д'Артаньян провел в банкетном зале небольшого дворца герцогини д'Анжу. Судя по убранству, количеству слуг и всему тому, что демонстрирует положение дворянина в высшем свете, дворец герцогини мог бы оказаться роскошнее, а владения — распространяться далеко за его пределы.
— Позвольте показать вам комнаты всех трех молодых созданий, — предложила герцогиня. — Какой из них вы нанесете визит — это ваше дело. Такой выход устраивает?
— Но я могу и не наносить визит.
— Чем очень удивите не только меня, но и приглашенных мною молодых женщин.
— Тем не менее хотелось бы провести ночь в отведенной мне комнате, — уже увереннее объявил лейтенант.
Владелица дворца немного замешкалась, как будто желала окончательно убедиться в серьезности его намерений, а затем вдруг сказала:
— Что будет воспринято мною с пониманием. — И взглянула на мушкетера почти с благодарностью.
«Согласись я на визит к одному из этих “молодых созданий» — и она вряд ли простила бы мне это”, — с уважением к своей мудрости подумал д'Артаньян.
— Тем более что будуар виконтессы Сесилии вы мне не предлагаете, — все же поиграл на нервах лейтенант.
— Идемте, я сама укажу ваши апартаменты, — никак не отреагировала на его невинную шалость д'Анжу. — Кстати, вам отведен весь третий этаж.
Поднявшись на второй, герцогиня показывала комнаты девушек и полушепотом объясняла:
— Жаннет. Блондинка. Та, что сидела рядом с виконтессой. Розалию вы видели рядом со мной, слева. И наконец, Мари. Брюнетка, горячая испанская кровь. Ну а меня вы можете найти вон в том крыле. Сегодня — в том.
Выслушивая все это, д'Артаньян демонстрировал совершеннейшее безразличие. Он смертельно устал. Настолько, что, после того как герцогиня завершила свои объяснения, не нашел ничего лучшего, как спросить:
— Надеюсь, мой слуга Серж устроен?
— Он тоже не забыт, — лучезарно улыбнулась герцогиня. — У меня милые, сочувственные служанки.
Под утро д'Артаньян проснулся оттого, что ощутил у себя на груди чье-то дыхание. Уже поддавшись женским ласкам, он еще какое-то время не мог с уверенностью определить, действительно ли делить с ним ложе намерена сама герцогиня, а, как назло, в комнате царил полнейший мрак. Впрочем, он и не стремился к узнаванию…
Но это были изысканные ласки. Слишком изысканные, чтобы можно было задумываться над тем, кому они принадлежат.
Иногда д'Артаньяну казалось, что и сам он постепенно превращается в ничего не умеющую, не познавшую ласки женщину. А настоящий мужчина — тот, кто рядом с ним, кто превратил его в предмет своего вожделения. Это он предстает то вызывающе грубым, то захватывающе нежным, то вдруг совершенно отстраненным, перевоплощающимся в бездушный, механически заведенный фантом…
И продолжалось это долго. Нескончаемо долго.
