— Ладно, коль уж тебе так хочется стать моей любовницей… На один вечер я, пожалуй, соглашусь. Если, конечно, тебя хорошенько отмоют. Это даже интересно.
— Всего на один?
— Боюсь только, впоследствии обнаружится, что вместо тебя я весь вечер нежно ласкал старого полуоблезлого удава.
— Ты действительно собираешься сделать меня своей любовницей? — горделиво переспросила Власта, простив ему «старого полуоблезлого удава».
— Ты ведь сама этого хочешь.
— Что ты, милый. Любовницей твоей станет графиня де Ляфер, о которой я уже наслышана. Причем произойдет это довольно скоро. Возможно, уже завтра.
— Что, может случиться и такое?! — непроизвольно как-то загорелись глаза Гяура. Теперь ему хотелось, чтобы девушка продолжила свои предсказания; он готов был выслушать их до конца, во всех возможных подробностях. Не стесняясь того, что будет слышать их из уст женщины.
— Почему не может? Раз ты сам этого хочешь… Любовница — старая роль графини де Ляфер, — процедила Власта, впиваясь в него демоническим взглядом. — Я же буду твоей… лю-би-мой. А теперь иди. Ступай, ступай, — резко приказала она, будто обращалась со слугой.
— Ага, значит, графиня станет любовницей, а ты — любимой. Тебе так удобно, потому что ты так решила, гнев Перуна.
— Ничего не поделаешь, у каждого своя роль, — ехидно улыбнулась Власта и, явно подразнивая князя, добавила: — Гнев Перуна.
Словно заколдованный, Гяур молча повернулся и побрел по той же тропинке, которая привела его сюда.
Ступив несколько шагов, обнаружил, что держит в руках кувшин. Тот самый, со змеей.
Вздрогнув, Гяур брезгливо отшвырнул его от себя. Кувшин разбился, но вместо змеи между черепками неожиданно появился бутон солнечно-золотистого лугового цветка.
Пораженный этим, князь снова остановился. Бутон пылал, как пробивающийся из-под земли факел. Однако продолжалось это недолго. Еще через минуту Гяур обнаружил, что нет ни черепков, ни цветка, ничего, кроме едва проторенной тропинки, ковра из сочных луговых трав и россыпи мелких камней…
Немного пройдя по этой журчащей россыпи, князь оглянулся и увидел, что девушка по-прежнему стоит на гранитном утесе. В одной руке у нее все тот же кувшин, а другой она приветливо машет. Прощается или заманивает? Скорее всего, опять заманивает.
Нет уж, черта! Хватит с него змеиных ласк этой грязной нищенки.
— Слушай, ты!.. — потряс кулаками Гяур. — Змеиное отродье!
— О, вы так нежны со мной, князь! Я польщена.
— Еще нежнее будет палач!
— Я так и знала, что сами совладать со мной вы не сумеете, — продолжала издеваться над ним Власта, — обязательно понадобится палач. Только запомните, что казнить меня будет настоящий красавец-палач, не чета вам, князь.
— Я прикажу сжечь тебя вместе с хижиной! Только так — сжечь! Вместе с хижиной, змеями и кувшином…
— Спасибо, судьба моя, теперь-то я уже все поняла!
В ночь ухода Амелии, под утро, в спальню маман Эжен постучал Гафиз. В свое время этот турок бежал из измирской тюрьмы. Палач уже успел отрезать ему язык, а через неделю должен был отрубить руку, еще через неделю — другую, потом ногу… Об этом Гафиз сумел жестами рассказать матери Эжен, маман Мари, когда понял, что в «Лесной обители» его не обидят.
Впрочем, маман Мари и не собиралась обижать его, поскольку давно нуждалась в преданном и молчаливом молодом слуге. В свою очередь, турок прекрасно понимал: ценить его будут только по преданности и молчанию, молчанию и преданности. Он обладал прекрасным слухом, но многие пансионессы были убеждены, что он не только немой, но и глухой. Убедить их в этом просила сама маман Мари.
Турок вошел, молитвенно сложил руки у подбородка и низко поклонился.
— Итак, ты помог несчастной пансионессе добраться до городка?
Гафиз кивнул и снова поклонился.
— Однако запомни, что на самом деле ты не видел Амелию в вечер побега и не сажал ее в свой экипаж.
Турок провел руками по лицу, как бы снимая с себя весь сотворенный им грех, и, хищно оскалив желтые лошадиные зубы, вновь поклонился.
— Я знаю: тебе нравится гречанка Илирия, моя служанка. Это правда?
Гафиз кивнул и так и остался стоять с поникшей головой.
— Иди, она ждет тебя. Это тебе награда за бессонную ночь.
А через несколько дней в «Лесной обители» появился полицейский лейтенант из ближайшего городка и проницательно поинтересовался, уж не воспитанница ли Марии Магдалины была выловлена два дня назад в реке между камнями в полутора милях от пансиона. И показал Эжен перстень с монограммой. Маркиза, ни минуты не колеблясь, узнала его. Да, он принадлежал распутной девице Амелии Мюно, дочери казненного заговорщика.
— Дочери заговорщика?! — сразу же сменил тон полицейский.
— Казненного за подготовку покушения на ее величество королеву-регентшу Анну Австрийскую. Можете уточнить, что речь идет об артиллерийском майоре шевалье де Мюно. Пьере де Мюно. Из Марсельского полка.
— Какой злодей! — вмиг забыл полицейский о трагедии утопленницы.
