— Никаких полек, графиня. Никаких выцветших полек. До вас здесь не побывало ни одной женщины.
— Даже Власты? Хотите сказать, что мне выпала честь лишить девственности ваше княжеское ложе? Польщена, князь. Польщена. А я терялась в догадках: почему это вы не устроили ни одного приема в своих апартаментах? Ни одной офицерской попойки. Но теперь, когда я увидела эти ваши «апартаменты», все стало ясно. Что вас загнало на это голубиное седалище, князь? Ужасающая бедность? Хотите, я подыщу вам достойную квартиру и берусь оплачивать ее, до тех пор, разумеется, пока не уеду отсюда.
Гяур вновь присел возле нее, потом опустился на колени и замер, не решаясь в этот раз даже прикоснуться к высоко, призывно вздымающейся груди девушки.
Графиня сама положила его руку себе на грудь и потянулась к нему губами.
Рука Дианы скользила вслед за пальцами Гяура, вздрагивая, поощряя, заряжая своим теплом и нежностью.
— Наконец-то вы вспомнили, что рядом женщина, мой закаленный в любовных схватках Гяур, — насмешливо молвила она, проведя его руку до налитых, источающих голубоватый лунный свет, ног. — И что в такие минуты любые слова, кроме слов любви, ровным счетом ничего не значат.
Гяур осторожно прилег рядом с ней, положив левую руку выше головы, чтобы касаться ее волос, а правой, уже смелее, но все еще благоговейно, нежил шею, грудь, трепетно вздрагивающие ноги.
— Я не настолько свята и непорочна, чтобы чувствовать себя под вашими ласками нетронутой девой, мой храбрый рыцарь, — шептала Диана и, заплетая пальцами его волосы, нежно и в то же время настойчиво привлекала к себе.
— Ты прекрасна, Диана, — его губы уже у самых ее губ. — Ты божественно прекрасна…
— С этим я, пожалуй, соглашусь, — улыбнулась графиня. — Но только ради того, чтобы не расстраивать вас, мой непостижимо храбрый князь…
Он и не заметил, как инициатива постепенно перешла к графине. Его пальцы не поспевали за пальцами женщины, которая раздевала его, демонстрируя удивительное умение ориентироваться во всех особенностях офицерского мундира, а главное, проделывала это с такой быстротой, словно одежда возгоралась под ее пальцами.
— Все случается именно так, — нежно пролепетала она, словно соблазняла юного семинариста, — именно так. И пусть тебе не кажется, что мы первые, кому выпало пройти этот любовный путь.
Еще несколько мгновений, и Диана буквально подмяла его под себя, не скрывая ни нежности своей, ни грубой страсти. Она ласкала его и в то же время вспахивала тело ногтями; отталкивала в минуты самого яростного сладострастия и нежно впивалась зубами в шею в минуты чувственного остывания. Словно пытаясь напиться при этом крови из его вулканически пульсирующей сонной артерии.
То, что он переживал в эти мгновения, не соответствовало никакому его предыдущему мужскому опыту, ибо не подлежало ни сравнению, ни осмыслению. Это было безумие ласки и плоти, ярость страстей и хладнокровное усмирение любого проявления человеческого стыда. Это не было игрой двух нежно влюбленных людей, но и совершенно не похоже было на то, что могли переживать люди, которые только для того и сплели свои объятия, чтобы насладиться плотью. Это вообще не имело и не могло иметь никакого определения, и назвать его можно было бы разве что райским безумием.
Когда оно все же кончилось — а ведь не должно было кончаться никогда, Гяур был убежден в этом, — он обнаружил, что лежит поперек кровати, голова француженки покоится на его груди, а ноги ее по-прежнему виднеются на рундуке, все так же излучая голубоватый лунный отблеск.
Это были минуты полного блаженства. И абсолютного бессилия, замешанного на нечеловеческой усталости.
Как бы сквозь дрему, оба услышали цокот копыт у самых ворот. Однако он даже не насторожил их. То, что происходило за стенами убежища, совершенно не интересовало этих двоих.
— Тебя не пугает, что все это может происходить каждый день? — проворковала де Ляфер.
— Пугает?! — изумился князь, явно храбрясь при этом.
— А возможно, и по нескольку раз в день. Прежде чем сказать «нет», подумай, — нежно ласкала его волосы Диана.
— Все-таки немножко страшновато. Тебе нужен был именно такой ответ?
— Если он правдивый.
— Зато теперь я знаю, как ласкают француженки.
— Разве ты не познал этого, живя на юге Франции?
— Там я был влюблен в русинку из нашего племени, такую же беглянку, как и я.
— И что, эта несчастная до сих пор считается твоей невестой?
— Думаю, что она уже видит себя будущей княжной Одар. Не пойму, почему ты считаешь ее несчастной?
— Будь я чуточку наивнее, я бы, конечно, заставила тебя более подробно остановиться на этой особе. Но сейчас, в нашем положении… стоит ли?
— Подробностей все равно не последовало бы.
— Если помнишь, я начала со стадии своей наивности. Поэтому вернемся к француженкам. Значит, у тебя даже нет повода для воспоминаний о Франции?
— Ну, повод обычно находится.
— Ты же понимаешь, что я имею в виду.
— Пытаюсь понять.
— Вот почему ты так смело заявляешь, что отныне знаешь, как ласкают француженки. Вынуждена тебя огорчить: до «ласки француженки» мы с тобой еще не дошли.
