Макарушка про это услыхал бы – небось, посмеялся. А Кеша тогда, небось, живо на ус-то бы намотал! Поприжался бы сразу… Он что же думает? Бронислава, она ведь не безродная какая! И Антон, это он без Витька Кешу терпит. А с Витьком они вдвоём – ого! Живо под микитки-то натычут. С ними ведь, с двоими, шутки-то плохие… Вот вернётся Витёк, и всё: живи по путёвому, друг ты разлюбезный. А не нравится – вот порог. Ступай к своим керосинкам.
Однако мысли её не понравились вскоре ей же самой.
– Да что же я сама-то? – вслух сказала она себе, опомнившись. – Немощная, что ль, какая? Да у меня Кочкин пятьдесят шестой размер носил, и то пятый угол вон как два раза искал!.. А тут – не справлюся, что ли?
Оглянувшись на козинский дом ещё раз, она прищурилась и поразмышляла, приплясывая от мороза, подождать ей Кешу или не надо. И тут же поняла: нет. Не обязательно! И хорошо, что про Витька она никому при Кеше не рассказывала. А то напугала бы раньше время!.. Так оно даже лучше, конечно.
– Привыкай, привыкай пока, – бормотала она. – Ничего! Поглядим ещё, какая тебе дороже будет: городская кошёлка, всякой всячиной набитая, или кто.
[[[* * *]]]
Там, где улица разделялась на две – к вокзалу и к мосту, – Бронислава, прихватив свежего снега с обочины, утёрлась им крепко-накрепко. И её даже передёрнуло.
– Это что у меня сколько сору в голове? После разговоров дурных, в козинском-то дому?.. Даже в груди тошнёхонько.
А когда проморгалась от талой воды, то увидала, что воздух кругом стал ещё синей от мороза. Ранетки и облепиховые кусты за заборами стояли тихие и напыженные, будто в накрахмаленных жёстких кружевах. И всё бело было кругом, всё – в колючем инее: и ворота, и столбы, и провода.
– Гляди-ка, зима-то – разневестилась! – ахнула Бронислава. – Ой, чисто, бело на свете! Батюшки-светы, праздник кругом.
Только новенький городской киоск, появившийся на развилке два дня назад, чернел перед нею – он был закопчён до неузнаваемости и уже не работал. Огромный амбарный замок висел на щите, опущенном на окно. Какая-то торопливая крупная надпись белела на боковой его стенке. И Бронислава не поленилась: зашла с той стороны – посмотреть. Там белая краска переходила в серую – «Не жги киоск! Зайди к хозяину!!!!!» И ещё, помельче, было приписано: «В гастиницу».
– Щас, – рассмеялась она. – Так он и разбежался. Тот, который подожёг. Нашли дурака. Ну, умора.
Облокотившись на штакетник, из соседнего двора, через улицу, на надпись смотрела Любаня, в белом полушубке и в цветастом платке.
– Собралась, что ль, куда? – спросила её Бронислава.
– Да так. Гостей провожала.
– Не Ивана Коробейникова, поди?
– Не Ивана, – покачала головой Любаня. – Ивану что? Ему бы только песни со мной на два голоса петь да с мальчишками чужими возиться. У самих-то – девчоночка одна… Ну, посидел разок да другой. По два дня кряду. Передохнул от Зинки в выходные, а вертаться надо. Девчоночка там больно махонькая, Бронь. Беленькая… Хватит уж ему людей-то смешить..
– Батюшки-светы! А я считала, он к тебе от Зинаиды по-правдышному ходит. Ты прости, я про тебя так ведь думала: не больно-то хорошо.
– Ничего, не ты одна, Бронь. Прощаю.
– Ой! – вскрикнула Бронислава, догадавшись, и прикрыла рот варежкой. – Не от тебя ли дядя Паша-то сейчас бёг?
– Ага. Все Струковы были. Впятером.
– Так ты – за Колюню, значит…
Любаня покивала.
– А про моего-то слыхала? – осведомилась Бронислава. – Про городского?
– Ну…
Чтоб не сглазить чужое, неокрепшее, счастье, Любаня ни слова не сказала больше Брониславе про её замужество. А Бронислава, из признательности, не стала расспрашивать про любанину свадьбу, тоже – чтоб не сглазить. Поэтому заговорили они обе про постороннее.
– Эти-то – совсем безголовые, – махнула Бронислава на закопчённый киоск. – Нашли, куда соваться!.. А кто же это их к нам впустил?
– Да говорят, власти в крае так распорядилися. Велели, чтоб они торговали здесь, мужик один да баба, в гостинице которые живут…
– Пизтнесмен с пизтнесменкой, значит, – понимающе кивнула Бронислава. – Пристроилися. К нам пробрались.
Любаня хохотнула. И поправила:
– Они на букву «б» по-грамотному называются.
Бронислава нахмурилась было, соображая, но сразу согласилась:
– И на «б» для них тоже ругачка подходящая. А Ильшин-то чего?
– А Ильшин сказал: пускай начнут, всё равно не удержатся. А и удержатся, говорит, мы их не под один закон закроем, так под другой со свистом подведём. Зато они потом всем чужим в городе расскажут – чтоб другие не совалися. Как понёс их по кочкам! Беда…
– Чем торговали-то хоть?
– А ничем! – коротко зевнула Любаня. – Ой, не выспалася… Вчера прилавок раскрыли с привозным-то добром. Люди наши поглядели да посмеялися. А брать не стали… Поговорили чуток: вот, отравы нам заграничной привезли, чтоб мы потихоньку бы с неё перемёрли да землю бы от себя для заграницы освободили.
– А смеялись чего?
