– Характер только мой, – вздохнула Таечка, потом отпила, морщась. – …На пятёрки учится, старается, все жилочки свои вытянула. От Сельхозуправления ей приплачивают, а она – всё равно… Работает ещё, в городе-то в этом. Пришлёт мне кой-какие рублики, а я в слёзы! Ведь другая-то сама бы лучше нарядилась, нафуфырилась. А моя – нет, об матери у ней душа болит. Ни кавалеров у ней, ни тамошних подруг, ни кого… Ну, какие кавалеры в городе? Обуза одна… К земле она прижатая, умница моя: отец в тюрьме сидит… Зато с образованием её ведь, Наташеньку, Ильшин на работу ждёт, не дождётся! Спрашивает про неё… А она – вот как старается! Старается, учится…
Таечка уже плакала в голос – от жалости к мужу, к дочери и к себе. Бронислава всхлипывала тоже.
– И слабенькая, а – красавица писаная! Твоя Наташа, – причитала Бронислава и утиралась вместе с Таечкой одним, общим, кухонным полотенцем, только другим концом. – А видишь, надрывается девчоночка-былиночка, себя не жалеет… Ох, износится раньше время Наташечка твоя, сколько же она на себя взвалила! Батюшки-светы… А ведь Степан-то в прорабах как хорошо зарабатывал! Нужды бы сейчас не знали. А оно, видишь, чего вышло.
– Ох, износится, подорвётся… – подносила к глазам другой край полотенца Таечка. – И не сирота, а в полусиротках доченька моя родная, умница оказалася…
И деловито спрашивала Брониславу, всхлипывая:
– Бронь, и каких пожаров нам тут бояться? Мы в любой час их бабьими нашими слезами зальём.
– Точно! Все пожары потопим! По всей земле! – решительно поддержала её Бронислава.
– Ох! Зальём. Все пожары мировые!.. – снова выпевала Таечка. – Слезами горючими…
– Зальём все, они нам и не страшно, – вторила ей Бронислава.
Они замолчали, чокнулись и допили. Опомнившись, Бронислава полезла в сумку:
– А я же смородины кручёной с собой прихватила. На-ка: эту баночку – тебе. А эту – для Наташи твоей. И что я с Кешей в город ей банку-то не отправила?! Не догадалася. Ну, умора… Ведь он бы как хорошо довёз! И довёз бы, и доставил.
Таечка завздыхала, принимая банки:
– Совсем у нас смородина не уродила в этом году. У кого огороды в низине.
– Так вода-то когда сошла!.. – всплеснула Бронислава руками. – Не зря тут раньше остров был всё время. Остров Буян… А теперь по весне только – вода кругом. Вот, давай утрёмся ещё разок, а то от слёз наших опять остров сделается!
– Оно бы, конечно, и к лучшему, – прерывисто вздохнула Таечка. – Стёпа только бы тут поскорей оказался, на острове. В безопасности нашей.
– Да мой бы вернулся! – вставила поскорей Бронислава. – Супружник законный. Пускай бы ему путь в города отрезаный был!
– Да водой бы мы ото всех опять и отгородилися! От агитаторов-то от разных… Жили бы, как до всяких времён.
– А что? Вот как наплачемся бабьим всем Буяном посильней, так оно само и случится! – пообещала Бронислава со смехом, отирая полотенцем мокрые щёки. – Отгородимся! Напрочь, Тай.
Потом они долго сидели, и пели на два грустных голоса, и раскачивались потихоньку, держась за края общего полотенца:
[[[* * *]]]
Тяжёлые ветви скрежетали сверху по металлу, царапали и хлестали оконные стёкла. Маленький жёлтый автобус на лесной извилистой дороге подскакивал и громыхал так, словно был увешен снаружи пустыми консервными банками, кастрюлями и сковородами. И путников, вцепившихся в узлы, сумки и чемоданы, подкидывала вверх с вещами, мотала из стороны в сторону, сбрасывала с сидений и валила друг на друга жестокая дорожная тряска.
Кеша, взлетая вместе со всеми, силился сообщить водителю, что тот везёт не дрова. Однако только нечленораздельное, сердитое «моп-поп!..» вырывалось у него сквозь стиснутые зубы.
Но уже через три часа, оглушительно стреляя и кренясь, старый автобус взвыл – и выскочил всё же в решительном рывке на грейдер. Оставив в лощине сизые клубы дыма, он пошёл по слабо наезженному прямому пути, дрожа мелко, как в лихорадке.
Кеша вздохнул облегчённо. И наскоро поругал женщину, мелко трясущуюся рядом:
– С какой стати вы всё время водружали на моё плечо десятки килограммов вашего роскошного тела? Держите свои формы при себе. Безобразие!
Устроившись поудобней, он заснул через минуту.
