– То с химии было, – неохотно отозвался старик. – Какая на химии охрана? Общага. Смех… Всесоюзная комсомольская стройка – она вместе с нами под вышками вкалывала: тут – и овчарки для нас, и автоматы. И прожектора сверху лупят средь бела дня. Оттуда, с работы, не сильно разбежишься. А общага – так… Спецкомендатура ночью кемарит. Водяры им наши закинули, разок, другой. И все дела.
Кормачову надоело лежать на жёстком и он сел, упершись ладонями в бревно.
– Они – зло, – указал ему старик в Кешину сторону. – Когда враг по народу из Москвы бьёт, эти дешёвки удара не держат. Вихляются. На манки поддаются, себя продать наперегонки спешат… Он, народ, без толку на интеллигенцию надеется, порченая она… Надо – на себя.
– А про Архангела-то что я сейчас понял? – возбуждённо заговорил Кормачов, потирая лоб. – Вот мы, беглые, кто? Нас – на свете нет. Невидимые мы. Бесплотные. Беспаспортные, как ангелы… Народ на воле – пронумерованный, и слова он против своей гибели сказать не может: за колючкой окажется… А нам, беглым, всё можно! Потому что нас – нет!
– Ну-ну, – хмыкнул Зуй, отворачиваясь. – Это лихоманка тебя трясёт, она говорит. Не ты, Кормач.
– А ты попробуй, останови того, кому терять нечего? – старик выдавал слова медленно, будто из полусна. – Облезешь останавливать… Нет, пока человек не понял, что он – только мешок с костями, с мясом и дерьмом, он – слабак. За шкуру переживает сильно. Но если понял, то живёт он как после смерти своей. И вперёд – как после смерти идёт. Такого пулей не остановишь.
– Те управители хреновы весь народ сделали такой, что он смерть свою давно пережил, – почёсывал Кормачов горящие, пятнистые скулы. – Они думают, если обобрали, приморили человека за одно то, что он – русский, то истребили и душу его? Не-е-ет: велик умерший при жизни, человек! …Нет сильней того уничтоженного народа, который уже одной только голой душой живёт. А душа металла не боится.
Зуй, однако, уже посматривал на Кормачова насторожённо:
– Ты потише давай. Опять харкать начнёшь. Молчал бы, что ль, Кормач? Неймётся тебе.
Но тот не слушал его и продолжал ещё упрямей:
– …Неодолим человек, на собственной жизни крест поставивший и себя заживо похоронивший. Теперь он, властями похороненный, властями отпетый, всесильным стал, вот что.
– Не успеем крутых передушить, они всех передушат. Своими ценами-законами… – кивал старик. – Подходящая твоя идея, Кормач. За неё и в ящик сыграть не скучно.
Но Зуй слушал старших, ворошил угли прутом и усмехался в сторону:
– Ангелы мести, значит? Был ты блатарь, урка, а тут… крылья распустил, – прикидывал он, поигрывая огромной сосновой шишкой. – Не хило выходит. Только… чудно мне это!
Ему никто не ответил.
– Да нет, я вообще-то ничего, – бросил он шишку в огонь. Она схватилась пламенем сразу и стала распускаться на глазах в огненное алое соцветие. – Чем за колючкой дохнуть… Можно помечтать, конечно. Как по лесам штрафные роты соберутся. По степям… Чёрная масть, она одна, конечно, с крысами поквитается. Больше некому. А по-хорошему людишки добра не дождутся. Не для того у них добро это отбирали, чтоб назад отдавать… Только там – охрана, у крыс. Красная масть с винтарями их сегодня охраняет. С калашами. Офицерьё…
Оглядывая холм, Зуй насвистывал поначалу, а потом запел негромко:
«Горит, горит село родное… Горит вся Родина моя…»
Пел он хорошо, не на показ, хороня тихую тоску в себе и не выбрасывая её из души на людей нисколько. Но смолк быстро, с досадой то ли на себя, то ли на других, и задумался.
– А кто на мушке у своей же охраны? – сказал ему Кормачов беспокойно, протирая глаза, словно от пыли. – Зря вы – про офицеров. Спустят они однажды курки в толстые их затылки. Хотя… пока себе в виски стреляют больше, конечно. Наладились… А вот, когда, по указке тайного, своего, какого-нибудь военного профсоюза, да одновременно, в другие мишени прицелятся…
– Помечтать, чего же? Можно, – опять заухмылялся Зуй. – Умственное испаренье произвести!.. Откуда она – указка эта придёт? Скурвилась давно вся их верхушка!
– Ну, – не верил ему Кормачов, – не все там национальность свою на звёздочки променяли.
Но, коричневое и жёсткое, лицо старика напряглось от раздражения.
– Офицеры – красная масть, Кормач! Гнилой посох они для народа: где обопрёшься, там подломится, – презрительно морщился он. – Им приказ дадут в людишек стрелять, будут в своих палить. А в хозяев – нет… Псы они дрессированные, при миске с перловой кашей… Не сгонит крыс красная масть, а ещё и сторгуется с ними, рано или поздно… Одна чёрная масть Россию теперь спасёт! Если поднимется, конечно. И если только красной масти не поверит. Потому что красная масть завсегда обманет.
