— Господи, как верно-то! — воскликнула Полина. — Умудрил же Господь! Я, грешная, не читала его книг. У меня, Вера, грамотёшка не ахти какая. Всего шесть классов. Я больше божественное читаю. Евангелие… Молиться хожу в монастырскую церковь. Церковь эта небольшая, над воротами в монастырь. С недавних пор шесть монашек в кельях поселились. Матушка Серафима — настоятельница. В главном, Богородичном соборе службы пока нет. Ремонт требуется. Склады убрали, военные освободили занятые монастырские здания. Работы неохватный край. Наши сельские, из Озёрок, помогают обживаться монастырю. Огород есть, картошку посадили, капусту. Осенью сад фруктовый сажать игуменья задумала. «Миром всё устроится» — так моя мать говорила. Жители Озёрок до закрытия монастыря являлись его прихожанами. Славная была обитель. Добрые вести об ней далеко шли. Так старые люди сказывали. Паломники из разных мест молиться стекались, в святых источниках исцеление получить. Когда разогнали обитель, местная власть запретила пользоваться целебной водой. Только народ все равно тайком к источникам ходил. По приказу начальства закапывали родники, бульдозерами грунт сгребали, а ключи снова пробивались из-под земли. И ныне целебная вода там бьет. Недавно по просьбе игуменьи матушки Серафимы прихожане из Озёрок купальню сделали, часовенку срубили на том месте, где старая стояла. Свято место не бывает пусто. Из санатория отдыхающие ходят купаться в святой воде. И тебе советую.
— Спасибо, — поблагодарила я Полину. — И за совет, и за всё, что рассказала о монастыре.
Утром я встала пораньше и отправилась по лесной дороге в святую обитель. «Придите и внидете враты мои…» Я остановилась под сводом надвратной церкви. Ворота кирпичной аркой. У каменной стены охристо желтел свежеспиленный сосновый кругляк. Здесь же штабель золотистых, пахнущих смолой досок. По другую сторону ворот аккуратно сложенные, новёшенькие красные кирпичи, кучи глины, песка. Подготовка к ремонту…
От надвратной монастырской церкви аллея из старых лиственниц привела к белому пятикупольному собору. Золоченые главы собора и были видны от дороги из автобуса. На железных дверях за папертью красной краской размашистая надпись: «Склад № 3. Соблюдайте меры противопожарной безопасности!» Горькие мысли пришли в голову. Такие же горькие, как слова Иисуса, сказанные, когда Он выгонял торгующих из храма: дом Бога вы превратили в дом торговли… Подоспели времена пострашнее. Из Божьих храмов сделали тюрьмы, общественные бани, отхожие места. Колонии для малолетних преступников. Русская Голгофа…
В лиственничной аллее сквозило утренним предосенним холодком. Шафранные мягкие хвоинки шелковисто скользили под ногами. В высоких вершинах белесо-голубое небо, недвижные перистые облака. С небесной высоты чудился перезвон невидимых колоколов, замирающе-печальный… Это голос небесных сфер достигал земли, и успокаивал, и тревожил, печалил и тихо радовал, воскрешая воспоминания о бабушке Оле, о милой Тёпловке… Я шла и вслушивалась в звучавшее во мне. Солнечный свет косыми полосами падал меж стволов лиственниц, золотил землю. Неужели совсем недавно был в моей жизни Афган? Нет, он явился мне в страшном сне. И раскаты артиллерийской стрельбы в горах, и угрожающий рев вертолетов, когда боевые машины идут в атаку, яростно рубя воздух стальными лопастями винтов и поливая всё внизу пулеметным огнем. Неужели являлось мое лицо на перекрестии прицела снайперской винтовки?
Я знаю, война не может быть вечной. Вечна только музыка небесных сфер, идущая к нам свыше. Она для всех. Как живительная вода из родника.
Прямая аллея лиственниц заканчивалась у спуска с холма. По всему спуску, по скату нечасто росли молоденькие сосёнки-самосейки, одетые в густые зеленые шубки. Ноги вязли в сухом песке. Я сняла туфли и пошла босиком. Дотрагивалась до молодых сосновых веток, гладила их. Казалось, они чувствуют мои прикосновения, воспринимают их как ласку. Руки мои стали пахнуть живицей, клейкой и ароматной, как мед.
Тропинка между молодых сосёнок привела к роднику. Прозрачный ключ бил из-под гранитного валуна, напористо, тремя рукавами. Я сложила ладони ковшиком, почерпнула студеной ключевой влаги, как черпала в детстве из родника под горой близ Тёпловки. Осенила себя крестным знамением и опустилась перед родником на колени. Так всегда делала бабушка Оля, прежде чем напиться. Прикосновение губами к родниковой воде ощутила как поцелуй, и была в нем чистота и свежесть. Мое лицо отражалось в спокойной прозрачности — просветленной, идущее как бы из глыби, совсем другое лицо, непохожее на то, что являлось на перекрестии прицела снайперской винтовки. В родниковом отражении не было тревоги и суровой, смертельной озабоченности. Лицо, увиденное мной в святом роднике под монастырской горой, дышало жизнью, было живым, а не призрачным, озаренным преображающим светом, светом надежды, воссиявшим из святого источника, несущего целебную силу из глубины родной земли.
