— Спасибо… — тихо говорит Наари и внезапно вскидывает на меня глаза. Невинный взгляд пробирает до мурашек, сердце предательски трепещет, выдавая, как я взволнован. — Что помогаешь мне. Знаешь… — она вдруг потупляет глаза, поправляя сползающее с плеч одеяло, — … я бы хотела подарить тебе огнецвет. Жаль, что в вашем мире они не растут…
— Что такое огнецвет?
Наари вновь смотрит на меня, прижимает одну руку к ключицам, крепко сжимает пальцами края одеяла. В призрачном свете экрана ноутбука лицо амазонки кажется чуть покрасневшим — но непонятно: от смущения или выпитого алкоголя. После косы черные волосы стали чуть волнистыми, и сейчас они, отливая синевой, густыми волнами струятся по ее плечам до самого пола. Это выглядит так… красиво.
— Это огненный цветок, — объясняет девушка, при этом теребя второй рукой одеяло на коленках. Волнуется. — Обычно его дарят мужчины, но я не хочу придерживаться этого правила. Я подарила бы тебе его первая.
— И… что бы это значило? — спрашиваю, хотя сам уже догадываюсь, какой смысл несет подобный подарок. Почему-то хочется это услышать. Услышать, о чем она предпочитает молчать.
После вопроса моя амазонка тихо, но рвано вздыхает и отводит взгляд.
— Я не могу сказать. Пока что не могу…
— Ладно, — киваю и, поражаясь собственной смелости, кладу ее голову обратно на плечо. — Скажешь, когда будешь готова. Я не тороплю.
Слышу, как она сглатывает, нервно и тяжело. От этой близости в груди разгорается огонь, сознание туманится, и я запоздало понимаю, что это было плохой затеей — позволить ей остаться рядом.
«Ничего особенного, — заверяю я себя. — Она просто прижимается к плечу».
И все же это не так. Не могу проигнорировать это внимание, которое она проявила ко мне. Не могу и не хочу. Сердце грохочет, мысли путаются, и внутри появляется некое чувство пустоты. И только тихое сопение слегка проясняет сознание.
Уснула. С ума сойти! Поразительная женщина... Оставила меня волноваться за двоих.
Хмыкнув, продолжаю поиски, стараясь не будить амазонку. А откуда-то из глубины поднимается весьма неожиданное желание тоже подарить ей цветок. Не огненный, конечно… Но думаю, букет пионов ей наверняка понравится.
Самое ужасное чувство, оседающее внутри после того, как мысли проясняются, — чувство стыда. Не скажу, что много раз с ним сталкивался… Но достаточно много раз наблюдал за подавленным состоянием других. Так же и сейчас: завтрак проходит в тишине, прерываемой лишь звяканьем вилок о тарелки. Девушки стараются не смотреть ни на друг друга, ни на меня с Мэй — делают вид, что полностью сосредоточены на омлетах и тостах, приготовленных мной и Мэй с великой любовью. Действительно с любовью, ведь пока дамы отсыпались, мы с мартышкой успели погулять с Бонни и приготовить для Валери и Наари вкусный завтрак.
На кухне царит жуткая, напряженная атмосфера, которую не замечает разве что только Мэй, с наслаждением уминающая тосты. Рядом со мной сидит амазонка, и по тому, как она сжимает вилку и как нервно вздымается и опадает ее грудная клетка, я понимаю, что причинами ее волнений стал я и ночной разговор.
Губы само собой растягиваются в довольной улыбке, и я как бы невзначай касаюсь коленкой ее ноги. Она тут же вздрагивает, будто от удара током, едва не опрокидывает стакан с соком и вскидывает на меня свои большие зеленовато-голубые глаза. Да, пожалуй, ее глаза намного ярче, чем у похищенных женщин…
Удивление на смуглом лице быстро сменяется недовольством, но от гнева амазонки меня спасает телефонный звонок. Прежде чем Наари приоткрывает рот, я принимаю входящий, успев заметить на экране имя друга.
— Привет, в чем дело, Док?
Ответом мне служит тишина, сквозь которую прорываются тяжелые вздохи. Это вынуждает отвлечься от моей амазонки и сконцентрироваться на звонке. Чувство, скорее, интуитивное, что что-то не так, разливается в груди; кожу покалывает, и на руках вдруг встают дыбом волоски.
Не успеваю повторить вопрос — голос Дока, наконец, прорезается в трубке.
— Джон... мне нужна твоя помощь.
Обычно сильный голос мужчины дрожит, слова звучат совсем тихо.
— Что случилось? — спрашиваю сразу и замечаю, как взгляды девушек обращаются ко мне. — Что-то с Линдой?
Мгновение тишины, Док глубоко вздыхает, словно едва сдерживается, чтобы не сорваться и не расплакаться.
— Да, — отвечает он отрывисто. — Она умерла.
Одно слово как будто замерзает, впечатывается в сердце, холодя все внутри, вызывая дрожь. Не могу ничего сказать в ответ — невольно задерживаю дыхание, сжимаю вторую руку в кулак, пытаясь унять нервный трепет, струящийся и холодный, который возникает, когда я оказываюсь под дулом пистолета. Ощущения похожие: сердце замирает, но спустя секунду начинает биться вновь — яростно и тревожно, тяжелыми ударами отдаваясь в голове.
— Меня обвиняют в ее убийстве... — намного тише добавляет Док.
— Что за бред? — единственное, что срывается с языка, прежде чем я успеваю подумать и должным образом осмыслить сказанное.
