На пике века. Исповедь одержимой искусством полностью

Мы часто ходили на вечеринки в разные дома, но лучшие устраивала миссис Бернард Райс. Она была чудесной хозяйкой и подавала восхитительную еду. Ей нравилось приглашать полный дом сюрреалистов и давать им полную свободу действий. Разумеется, Бретон этим пользовался и заставлял нас играть в свою любимую игру Le jeu de la vérité[60]. Мы садились в круг, и Бретон командовал нами, как школьный учитель. Цель игры состояла в том, чтобы докопаться до самых сокровенных сексуальных переживаний участников и заставить о них рассказать. Это было нечто вроде психологического анализа на глазах у зрителей. Чем ужаснее были вещи, которые мы рассказывали, тем больше все радовались. Я помню, как один раз спросила у Макса, когда ему больше нравилось заниматься сексом: в двадцать, тридцать, сорок или пятьдесят лет. Другие спрашивали, что бы ты стала делать, если бы твой муж ушел на войну, и как долго бы вытерпела без секса или как ты предпочитаешь это делать. Это было нелепо и по-ребячески, но смешнее всего было то, с какой серьезностью к игре относился Бретон. Он смертельно обижался, когда кто-то говорил не в свою очередь; часть игры состояла в том, чтобы наказывать провинившихся, — они платили штраф. Бретон ревностно бдил за порядком и то и дело кричал: «Gage!»[61] В конце игры мы выплачивали эти невообразимые штрафы. Тебе завязывали глаза, заставляли заползти в комнату на четвереньках и угадать, кто поцеловал тебя, или сделать что-то не менее дурацкое.

Весной Макс провел выставку у Дудензинга. Я устроила для него большую вечеринку после открытия. Это была одна из лучших моих вечеринок: она задалась с самого начала и до конца без каких-либо усилий с моей стороны.

Выставка пользовалась succès d’estime[62], но картины никто не покупал: цены на них установили слишком высокие, и у Дудензинга была не та клиентура. На той же неделе музей Атенеум в Хартфорде купил одну картину, не представленную на выставке. После этого мы с Путцелем стали продавать картины всем, кто приходил в дом. Мне нравилось быть женой художника, и к тому времени я уже была без ума от его новых работ. Чарльз Анри Форд посвятил Максу целый выпуск своего журнала «Вью». Это было потрясающее издание, от которого выиграл и Макс, и сам Форд. Макса для него сфотографировала Беренис Эббот на его троне, и Джеймс Соби — на нашей террасе вместе с куклами-качина. Бретон, Калас, Сидни Дженис, Генри Миллер, Жюльен Леви и Леонора написали о нем статьи, а сам Макс написал автобиографию. Там же напечатали репродукции многих его картин и каталог выставки.

После этого Макс поехал в Чикаго, где у него намечалась еще одна выставка. Я не поехала с ним: наконец в свет выходил мой каталог, и я страшно волновалась. Макс хорошо провел время без меня, пока я была полностью поглощена своей книгой. Несколько магазинов выставили ее на витрину, и я радовалась без меры теплому приему своего первого детища. Каталог сразу же начал продаваться, во многом благодаря предварительной рекламе, которой меня обеспечил Джимми.

Я не спала всю зиму, пока Клиффорд Одетс не уехал в Калифорнию. Он занял верхние два этажа нашего дома, и его кабинет находился над нашей спальней. Каждую ночь он репетировал свои пьесы до четырех утра. Шум стоял ужасный. Однажды ночью вода перелилась через край его ванны и протекла сквозь потолок прямо на мой туалетный столик. Чтобы искупить вину, он дал своему другу Д. Б. Неуманну два билета на пьесу «Стычка в ночи» и велел сводить меня. Мне она понравилась куда больше «В ожидании Лефти»[63], на которую Гарман водил меня в Лондоне в коммунистический театр, где вместо сидений стояли лавки без спинок.

После своего возвращения Макс увлекся сумасбродной особой, которая была перманентно либо пьяна, либо под воздействием бензедрина. Это была очень веселая, довольно привлекательная и жизнерадостная девушка, но уж слишком американского склада, да к тому же в то время она была на грани потери рассудка. Заметить, что Макса заинтересовала женщина, не составляло труда: у него глаза чуть не вылезали из орбит от желания, как у Харпо Маркса[64]. Тем не менее с этой девушкой почти не произошло никаких историй, и на лето мы уехали из Нью-Йорка на Кейп-Код. Как только мы уехали, Джимми безумно в нее влюбился. Из-за непредвиденных обстоятельств мы вернулись через две недели, и к нашему возвращению Джимми уже состоял с ней в отношениях. Он не хотел, чтобы об этом узнал Макс, и я подозревала, что вся эта история — результат отцовского комплекса.

Наши летние каникулы резко оборвались из-за того, что у Макса возникли неприятности с ФБР. В том была моя вина. Мне тогда пришлось уехать в Вашингтон на слушания по делу Нелли ван Дусбург. Я пыталась привезти ее в Америку, но это было непросто. Когда я наконец дала показания, Госдепартамент их не принял; однако с помощью Саммера Уэллеса, друга брата Хелен Джойс, я смогла добиться слушания в Вашингтоне и разрешения на выдачу визы. Но было уже слишком поздно. Я уже не могла помочь Нелли выбраться из Франции.