Либкин чуть отшатнулся от нее и рассмеялся.
— Чему вы смеетесь? — смутилась Лиля.
— Ха-ха!.. Мне нравится ваш вопрос… «Реализовано» — сказали вы? Вы имеете в виду — написано?
— Ну да, много ли вами уже написано?
— Это, милая моя, дело десятое — написать, — ответил Либкин, взяв двумя пальцами, как ребенка, Лилю за подбородок. — Был бы замысел, задумка — это главное! А написать — просто, — закончил он, глядя на раскрасневшуюся девушку, не спускавшую с него восхищенного взгляда.
Гиршке, сидевший рядом, вдруг поднялся. Хотел, видимо, что-то сказать, но тут заметил, что Сима направляется в кухню, и пошел за нею.
Когда мы всей компанией высыпали из дома, было уже довольно поздно. Эмма и Либкин тоже вышли, и все вместе мы отправились вверх по Октябрьской улице. Миновали обширное болото и вышли к деревянному мосту, уводившему к далекой сопке… Эта сопка выглядела сейчас в моем затуманенном вином воображении как голова некоего гигантского зверя. Голова, склонившись вниз, дремала на передних лапах, а продолговатое тело этого сказочного животного тянулось вдоль железной дороги…
Светила луна, и ясно были видны деревянные мостки в тех местах, где со временем, очевидно, будут проложены тротуары. Но о тех будущих тротуарах никто из собравшихся здесь не думал, и вообще никто из нас не ощущал тогда каких-либо неудобств оттого, что жил в этом таежном краю, где молодой город, собственно, только еще зарождался. Наоборот, все мы были счастливы сопричастностью к тому большому и новому, что появлялось здесь. И это чувствовалось и теперь в приподнятом настроении, царившем среди нас, и веселых шутках, радостных восклицаниях.
Лиля первая спохватилась, что пора домой.
— Завтра же с утра на работу! — сказала она.
Сима поддержала ее:
— Дома и не знают, где я так поздно пропадаю!..
Лиля с тайным трепетом надеялась, что Либкин проводит ее домой. Однако он ушел вместе с Эммануилом и Галей, и Лиля утешила себя мыслью: в городе он человек новый, ночует у Эмки, вот и неудобно ему уходить. Лиля очень хотела надеяться, что Либкин еще будет провожать ее домой.
Гиршке подошел к Симе.
— Идем? — спросил он.
Ему хотелось объяснить ей, почему он так плохо чувствовал себя за столом, почему он не смог даже взглянуть в ее сторону. Но именно этим Сима была обижена и очень сухо теперь ответила:
— Мы с Лилей сами дорогу найдем. — И потянула подругу за рукав. — Пошли, Лилька, уже поздно!
Гиршке махнул рукой и отошел в сторону. Девушки ушли, а ребята долго гуляли еще по центральной улице. Разговор больше всего вертелся вокруг Либкина.
— Ну и хлопец! Ну и добрый же молодец, а?
— И где только Эмка его раздобыл!
— Эмка — да не раздобудет! У него особый нюх на таких!
— Слыхали, сколько у него разных тем, сюжетов! Так и сыплет ими, как из рога изобилия!
Один, второй, третий, дойдя до своего дома, прощались. Компания редела. И вот мы остались втроем — я, Гиршке и немолодой уже журналист, работавший на радио.
— А не кажется ли вам, ребята, — сказал журналист, — что этого самого Либкина Эмка привез сюда на свою же голову?
— Как это?
— Не заметили разве, какими глазами смотрела на него Галя?
— Ну и что?
— А то!
— Галя Эмку никогда ни на кого не променяет.
— Ни на кого из нас, — ответил журналист. — Но вот когда откуда ни возьмись сваливается на голову такой вот удалец… Комплекция!.. Борода!.. Чего в сравнении с ним стоит Эмка со всеми его талантами? Кожа да кости да очки в придачу?.. А к такому, как этот Либкин, чтобы вы знали, женщины даже помимо воли идут сами, как кролики в пасть к удаву…
— Циник… Ты мерзкий циник! — крикнул Гиршке и, весь дрожа, встал перед журналистом.
Тот посмотрел на него сверху вниз и спокойно промолвил:
— Твое счастье, Гиршке, что ты пьян и что я уже почти дома. Адье!
Мы остались с Гиршке вдвоем. Он весь как-то съежился и, пряча голову в плечи, молча шагал, угрюмо глядя себе под ноги.
— Что с тобой?
— Ничего.
— Все же?
Он не ответил.
— Сима?
— Что — Сима?
— Хватит тебе притворяться.
— Да не в Симе дело, — недовольно буркнул он.
Облака беспрерывной чередой плыли навстречу луне, стоявшей в самой середине неба. Кроме нас, в этот поздний час на улице никого не было, и в тишине отчетливо раздавались наши шаги по деревянным мосткам.
В лунном свете глаза Гиршке, устремленные на меня, казались зелеными. Обычно скрытный, молчаливый, он вдруг заговорил мягко, плавно, но с большими паузами, словно вытягивая слова из потаенного колодца где-то внутри себя. Я уже привык к этой его манере разговаривать и не торопил его.
— Я все думаю об этом человеке, — сказал Гиршке, — о Либкине…
Помолчав, добавил:
— Все хвалят его, не нахвалятся. И Эмка…
Глядя на меня в упор, он спросил:
— А ты вот что думаешь, только откровенно?
По правде говоря, я еще толком не разобрался в своих мыслях и сказал об этом Гиршке. Тот испытующе посмотрел мне в глаза и сказал:
— А меня вот точно обухом по голове ударили…
— Зачем же такие страшные слова? — спросил я.
