– Не хочу на вас давить, дорогой мой Вествик, – сказал дьявол, – но вы уяснили разницу между завтрашним появлением как самоубийца-утопленник и зачислением – заметьте, через пятьдесят упоительных лет – в ряды штатных сотрудников? Это как раз сотрудники болтали с маленькой брюнеткой в баре. Дивная особа!
– Все равно, – упирался Филип. – Пожалуй, я не стану подписывать. Но спасибо за предложение.
– Ладно, – махнул рукой дьявол. – Тогда отправляйтесь назад!
Филип почувствовал резкое движение, потянувшее его ввысь, будто ракету. Однако он сохранил ясный ум, устоял на ногах и, оказавшись на парапете, спрыгнул вниз, но в верном направлении.
Жил-был молодой скульптор по имени Юстас, чьи работы были решительно слишком реалистичны для современной публики. Поэтому он из необходимости частенько захаживал в гости к друзьям примерно около семи вечера, всем своим голодным существом надеясь, что его уговорят остаться на ужин. «Я секу мрамор огромными кусками, – мысленно повторял он, – а высекаю крохи еды. Когда разбогатею, все будет примерно так же, только наоборот».
Он жадно вдыхал ароматы шипящего жареного и густого тушеного, доносившиеся с кухни, и, возбужденный их букетом, клялся в верности собственным незапятнанным идеалам и яростно обрушивался на абстракционистов. Но природа и искусство словно совместно ополчились на несчастного Юстаса, поскольку пленительные запахи раздражали его слюнные железы, а современные художники, которых он истово проклинал, были Бранкузи, Липшиц и Бржеска.
Обычно хозяйки, которым словоизвержения скульптора напоминали Ниагару, требовали, чтобы от Юстаса избавились как можно скорее. Для этого применялись многочисленные уловки: наиболее гуманной было дать ему билет на какое-нибудь представление и поскорей отправить за порог, чтобы не опоздал к началу.
Таким вот образом, однажды вечером лишившись шансов на бифштекс на ребрышках, Юстас неожиданно оказался на выступлении Чарли Маккарти, которого он разглядывал холодным и критичным взором голодного скульптора.
– Не знаю, чего ради все аплодируют, – сказал он соседу. – Шутки не его, все делается явно при помощи чревовещания. Что же до его художественной ценности как произведения искусства, то я сам скульптор, и уверяю вас, она ниже всякой критики.
– А все равно, – заметил сосед, – он зарабатывает не знаю сколько тысяч долларов в год своему владельцу.
– Боже! – воскликнул Юстас, вскакивая с места и потрясая кулаками. – Что же это за цивилизация такая? Вот грубый, вульгарный и смешной манекен, который и скульптурой-то называть нельзя, который приносит хозяину неизвестно сколько сотен тысяч долларов в год, в то время как самое реалистичное творение столетия…
На этом месте билетеры схватили его за шкирку и вышвырнули из зала.
Юстас привел себя в порядок и поплелся в сторону Бруклина, где располагался старый гараж, служивший ему и жилищем, и мастерской. По соседству находилась обшарпанная книжная лавочка, где у входа стоял ящик с потрепанными книжонками. На одной из них красовалось броское название «Практическое чревовещание». Юстас заметил ее, остановился, взял ее в руки и криво усмехнулся.
– Искусство и идеал, – проговорил он, – довели меня до подобного состояния. Если сосед по залу не врет, чревовещание и практичность смогут вытащить меня со дна жизни.
Он бросил взгляд в двери лавки и увидел, что на него никто не смотрит. Потом тотчас же сунул книжку за пазуху и дал ходу. «Теперь я вор, – подумал он. – Как тебе в воровской шкуре, Юстас?» И сам себе ответил: «Отлично».
Придя домой, он с пристальным вниманием изучил книгу.
– Все элементарно просто, – сказал он. – Берешь голос и бросаешь его, как мяч, при этом стиснув челюсти. В детстве я играл в мяч, а челюсти у меня уже привыкли к бездвижности. Вот тут очень наглядная картинка с гортанью и указателем А, Б, В, Г и так далее. Я смогу научиться чревовещанию не хуже любого другого, а если моя кукла будет истинным произведением искусства, я скоро деньги лопатой грести начну.
Он тотчас раскопал все свои давно накопившиеся работы, чтобы найти среди них способную соперничать с Чарли Маккарти. Однако пусть он и отказался от былых идеалов, но в глубине души все-таки остался художником.
– Все они великолепны, – сказал он, – но я могу сделать еще лучше. Я создам такую реалистичную куклу, что публика будет уверена, что это статист. Придется приглашать зрителей на сцену, чтобы они ткнули в него булавкой.
Стал искать материал, из которого изваять шедевр, но он так долго был на мели, что волнами смыло даже камни.
– Ничего, – решил он, – я слеплю его из глины. Так даже лучше, потому что она легче, не такая холодная и подается под уколами булавкой. Это вызовет приятные ощущения у тех, кто поднимется на сцену испытать куклу булавкой, поскольку такие люди обычно обладают садистскими наклонностями.
