Можно резонно спросить, по какой причине все эти люди потратили столь значительное количество жизненной энергии на девушку, которая не избежала звания худшей на свете актрисы только потому, что совершенно очевидно вообще не была актрисой. Дело в том, что Кэролайн Коутс была богиней. По-моему, это Александер Вулкотт писал: «Требовать от нее актерского мастерства – все равно, что требовать от настоящей актрисы гимнастических упражнений на трапеции. Талант в этой молодой женщине будет таким же разбавителем, как содовая в виски – чем меньше его, тем лучше. Когда на сцене появляется божественная Афродита, мы не хотим, чтобы она играла как божественная Сара Бернар».
Кэролайн оказалась среди исполнителей в результате невообразимой ошибки в тот самый год, как приехала из Беннингтона. Сразу же стало ясно, что она из тех девушек, что рождаются одна на поколение, чей дар заключается в чем-то большем, нежели талант и красота, и поэтому она обречена на всеобщее обожание. Главным достоинством Кэролайн была ее молодость. Она вызывала у зрителей самую глубокую, живую и проникновенную радость, редчайшее и чудеснейшее из чувств. К тому же, как мне известно из заслуживающих доверия источников, эта Кэролайн обладала добрым нравом, была хорошо воспитана, честна, проста в обращении, добра, весела и безыскусна, да к тому же пахла как цветочная лавка, что не всегда свойственно богиням.
Хамфри наблюдал этот феномен с сосредоточенностью, которую до тех пор берег для срезов малоизученных эндокринных желез, помещенных на предметное стекло микроскопа. Когда они выходили из театра, он обратился к своим спутникам:
– Вы случайно не знаете эту девушку?
Заметив, что этот вопрос их удивил, он продолжил, не дожидаясь ответа:
– Или кого-нибудь, кто с нею знаком?
– Нет, Хамфри. Она живет в заоблачном мире, и мы ей не чета. Она живет рядом с людьми, имена которых напоминают здания и тонкие блюда. А когда она не на сцене, то плавает на яхтах, посещает игры в поло и все такое. Мы бы даже и этого не узнали, не читай мы воскресных газет.
Хамфри такой ответ ничуть не обескуражил. Он прекрасно знал, что нужна лишь пара-тройка знакомств, чтобы преодолеть расстояние до любого человека на свете. Поэтому он стал расспрашивать всех без исключения знакомых, при этом не скрывая своей цели, и всего через несколько недель уже сидел на террасе с видом на пролив Лонг-Айленд, окруженный людьми с именами зданий и тонких блюд, и разговаривал с Кэролайн Коутс. Он с восторгом обнаружил, что она не имеет никакого понятия о колоссальной важности последних исследований функций желез внутренней секреции, и ему доставило огромное удовольствие поведать ей о том, какие огромные прорывы в области здравоохранения, всеобщего счастья и долголетия сулят эти новые результаты. Можете себе представить, какой эффект произвел этот сухопарый, нескладный молодой человек со впалыми щеками и в совершенно неуместном пиджаке, сидя в рафинированном обществе и рассказывая двадцатитрехлетней знаменитости о влиянии неких неудобоваримых секреций на каких-то жутких безумных детей, ковыряющихся в собственных испражнениях. Конечно же, она страстно, безоглядно, по уши влюбилась в него, и не прошло и месяца, как было объявлено об их помолвке.
Несколько зданий изумленно пошатнулись, некоторые тонкие блюда булькнули и вскипели пуще обычного. Но в общем люди решили, что такой поступок свидетельствует о чистоте души Кэролайн и особой беды в нем нет, потому как вряд ли помолвка продлится долго. Например, что произойдет, когда Хамфри уедет в Вену работать под руководством знаменитого Винглеберга?
– Я пробуду там, – сказал Хамфри, – ровно три года. А если и выйду за это время из лаборатории на сорок восемь часов подряд, то лишь потому, что она сгорела. Вернуться сюда повидать тебя у меня не получится.
– Может, я смогу приехать к тебе в перерыве между спектаклями.
– Хотелось бы, чтобы ты передумала.
– Дорогой, мне, как и тебе, не терпится, чтобы мы поженились поскорее. Но я просто не могу отказаться от премьеры и всех разочаровать. К тому же…
– Тебе нужен еще один спектакль.
– Да. Возможно, смогу приехать, когда его снимут со сцены.
– Говорят, это чертово представление будут давать годами.
– Оно может провалиться уже через полгода. Хамфри, я знаю – ты думаешь, что мне просто очень хочется славы…
– Я такого никогда не говорил.
– Но ведь думал. А если не думал, то ты сумасшедший. Потому что это в крохотной степени правда. Но если я почувствую, что успех захватил меня в плен…
– А как, ты думаешь, он захватывает? Вот так?
Тут разговор прервался на самом важном месте, что очень жаль. Хамфри уплыл на пароходе. Кэролайн сыграла премьеру, ее обожествляли даже больше, чем раньше, и все ждали, что она влюбится в кого-нибудь другого. Но прошел год, прошел другой, пошел третий, а Кэролайн оставалась верна своей клятве. Тому было две веских причины. Она очень любила Хамфри и очень любила себя.
