Товарищ торопит меня, и он прав: оказавшись на открытом пространстве, где только что фрицы истребляли наших, мы сами можем быстро стать мишенью. Собравшись с мужеством, я тяну руку к ремню трёхлинейки, что держит в руках боец с окровавленной грудью; стараясь не смотреть на тело погибшего, пробуя забрать винтовку Однако то ли руки павшего красноармейца уже свело посмертной судорогой, то ли я тяну слишком слабо, но винтарь не поддаётся. Забыв о страхе перед мертвецами, я подползаю ближе и пробую разжать пальцы, мёртвой хваткой (вот уж точно!) сжимающие трёхлинейку.
Однако прежде, чем мы совершили акт мародёрства (а по-другому и не скажешь, если рассматривать ситуацию под определённым углом), со стороны наших показалось ещё около десятка бойцов. И что примечательно, в руках практически всех имеются или советские, или трофейные немецкие автоматы. Прямо штурмовая часть!
— Доложите о потерях!
— Товарищ лейтенант, погибших 12 человек, 5 раненых, 3 тяжело. Лейтенант Белик жив, но потерял много крови. Перевязали, передали санитарам. Там санбат, госпиталь — как Господь рассудит.
— Ясно. Что с лейтенантом Лыковым?
— Ранен, средней тяжести. Очередь достала на излёте; одна пуля лишь царапнула кожу на руке, вторая пробила плечо выше лёгкого. Перевязали…
— Стоп. Это кто?!
Бойцы заметили нас и тут же вскинули автоматы. Понимая, что, приняв за врага, нас могут в любую секунду нашпиговать свинцом свои же, мы с Кузьмой тут же вскидываем руки. Какая же глупая ситуация!
— Свои!!!
— Кто свои, откуда?!
— Бойцы Елецкого партизанского отряда, Дёмин и Хрипунков! Мы в бою участвовали, пулемёт заткнули!
— Эх, пацаны, что ж вы чепуху мелит…
— Товарищ лейтенант, немецкий расчёт действительно подавили гранатой.
Командир, невысокий и крепкий молодой парень, внимательно на нас посмотрел:
— Действительно пулемётчиков уделали?! Герои. Ну и как вы здесь оказались? Впрочем, времени на рассказы нет. Коль решились вступить в схватку — молодцы. Трёхлинейки оставьте, они у нас под отчёт. Идите в дом, возьмите немецкие карабины, маузеры. Ребята подскажут, как заряжать; если остались, возьмите и фрицевских гранат. Хорошие штуки, метать удобно и запал надёжный, простой. Шарик оборвал — и фьють! Впрочем, уже знаете. Чего стоите-то, герои? Двигайте к дому, там и оставайтесь, поддержите бойцов в случае немецкой контратаки. Вперёд!
Сбивчивый рассказ о том, как мы в составе ополчения принимали ночной бой у больницы, дрались с немцами под Екатериновкой и уже сегодня вошли в город с частями 148-й стрелковой, застрял в горле. Нам осталось бодро вскинуть руки к шапкам, так же бодро отрапортовать «Есть!» и побежать к дому.
Очень хочется пить. Невыносимо, мучительно, словно в гортани развернулась пустыня. Под повязкой на ноге невыносимо зудит воспалившаяся рана.
Пытаюсь разомкнуть горло; из него доносится сухой хрип. Так ничего и не сказав, я продолжаю молчать, не в силах встать с койки и взять чайник с кипячёной водой, сделать всего пару-тройку таких желанных сейчас глотков живительной влаги…
А всё потому, что сейчас дежурит
Ну как моя. По крайней мере сама девушка имеет на этот счёт своё мнение, хотя и догадывается (да что уж там, наверняка знает), что дышу я к ней не совсем ровно (а скорее, совсем неровно!). Но Анька горюет по своему Белову; что поделать, у девчонки действительно горе, как никак, потеряла любимого человека.
А тут ещё моя выходка.
M-да. А ведь попав в госпиталь, считай, к себе домой, я был невероятно счастлив. Всё-таки родные места, родные люди… Меня тут же навестили родители, принесли корзину деревенской снеди: парное ещё молоко в бутыли, тёплый, свежеиспечённый ржаной хлеб в капустных листах, сало, варёные яйца, картошку. Уходя, мать обещала запечь гуся — а мне и кусок в горло не лез, только молока и попил с хлебом. Все остальные вкусности без сожаления скормил ребятам — воевали-то, считай, вместе, а родных в Тербунах ни у кого, практически, нет. Так что пускай радуются домашнему…
Другое дело, что Аня служит в госпитале. То, что она пошла в медсёстры, стало для меня, конечно, шоком. Впрочем, присутствие желанной девушки, что неизменно является ко мне по ночам, не могло меня не обрадовать и не взволновать.
Но ведь госпиталь будет находиться в прифронтовой зоне всю войну, отбросим мы немца от Ельца и из Тербунского района или нет — уже не важно. Аня всегда будет находится в смертельной опасности: госпитали без всякого зазрения совести бомбят фашистские летуны, их уничтожают моторизованные немецкие части при прорывах… Наслышан я ужасов, как добивали раненых, что делали с медицинским персоналом, в том числе с молодыми медсёстрами…
