— Положение, конечно, серьезное, — произнес, наконец, майор, поднимая глаза на Варгина, — но я не понимаю, почему вы так нервничаете, товарищ капитан?
— Я вовсе не нервничаю… — смутился Варгин.
— Вот и хорошо, — усмехнулся майор, — значит, мне это только показалось. Идите, в таком случае, и занимайтесь своим делом, а я подумаю, что нам лучше предпринять.
— А как же с письмом Добряковой? — недоумевая, спросил Варгин. — Отсылать его тете Маше?
— Что за вопрос? Обязательно отошлите.
— Но… — начал было капитан и замялся, не решаясь высказать своих опасений.
— Вы полагаете разве, что это рискованно? — спросил Булавин и, не ожидая ответа Варгина, сам ответил — Из донесения Гаевого мы сможем узнать, что именно известно ему и как он реагирует на замысел наших стахановцев. Письмо Глафиры Добряковой доставьте ему через почту немедленно.
Анна Рощина никогда еще так не волновалась, вступая на дежурство, как в этот день — первый день работы по составленному ею уплотненному графику.
Разрабатывая его, она старалась учесть и свой личный диспетчерский опыт и опыт других диспетчеров. Она исходила из того принципа, что на транспорте нет людей и профессий незначительных. Для успешного выполнения уплотненного графика требовалась согласованная работа людей самых разнообразных железнодорожных профессий. На этой согласованности в работе и строила Анна свои расчеты.
В основе графика лежала еще и другая идея. В глубине души Анна даже считала ее решающей. Она составила свой график с таким расчетом, чтобы впереди вел состав хороший машинист, за ним посредственный, а за посредственным снова хороший. По ее мнению, это должно было повышать чувство ответственности у отстающих машинистов.
Диспетчер, которого сменила Анна, сообщил ей, что Доронин идет строго по графику, нагнав в пути получасовое опоздание. За Сергея, впрочем, она и без того была спокойна. Сильное опасение Анны вызывал молодой машинист Карпов. Он, Правда, тоже шел пока по графику, но времени у него было в обрез, без запаса, а впереди находился тяжелый подъем, где паровоз его неизбежно должен был сбавить скорость.
Анна селекторным ключом вызвала Журавлевку.
— Как тринадцать двадцать два? — запросила она дежурного по станции.
В репродукторе что-то зашумело, затем раздался хрипловатый голос:
— Прошел ровно.
Анна взглянула на висевшие перед ней стенные часы. Карпов все еще шел точно по расписанию.
Кашлянув, будто поперхнувшись чем-то, дежурный продолжал:
— Похоже, что в середине состава букса греется. Дымок шел. Только не удалось определить откуда: из-под вагона или из-под цистерны.
Греется букса… Анна хорошо знала, чем это грозит. Букса могла нагреться до такого состояния, когда неизбежно должны были вспыхнуть и подбивочный материал в буксовой коробке и сама смазка. А если эта букса находится под бензиновой цистерной?..
Анна старалась успокоиться, — теперь до следующей станции все равно ведь ничего нельзя узнать о судьбе поезда.
«А может быть, и обойдется все?.. Может быть, букса греется не под цистерной, а под вагоном, и это не вызовет пожара?»
Однако Анна понимала, что и в этом случае поезд будет остановлен на следующей станции, где придется выбрасывать из середины состава поврежденный вагон.
То и дело поглядывала Анна на часы, стрелки которых будто вовсе перестали двигаться. Только через двадцать минут должен был прибыть Карпов на Майскую. Мельком глянув в окно, Анна увидела краешек неба, окрашенный в нежные тона лучами заходящего солнца. Весь день Шло пасмурно, а теперь, к! вечеру, погода явно улучшилась.
«Опять, значит, нужно ждать ночного налета…» — с тревогой подумала она, опасаясь за Сергея.
Снова загремел примолкший было репродуктор.
— Диспетчер!
— Я диспетчер, — живо отозвалась Анна.
— У селектора Низовье. Отправился пятнадцать двадцать.
Это вступил на участок Анны новый поезд.
— Запишете состав? — спросило Низовье.
— Ожидаю, — ответила Анна и под диктовку дежурного станции Низовье торопливо принялась записывать серию и номер паровоза, фамилии машиниста и главного кондуктора, количество вагонов в составе, число осей и вес поезда.
Запись была окончена, а большая стрелка часов передвинулась всего на несколько делений. От волнения Анна крепко стиснула зубы и нервным движением отбросила сползшие на левое ухо густые черные волосы. В стекле, прикрывавшем график на стенке пульта, увидела она отражение своего продолговатого, правильно очерченного лица. То ли свет так падал, то ли на самом деле очень побледнела Анна, но в лице ее, казалось, не было ни кровинки.
«Хорошо, если Карпов дотянет до Майской. А что, если пожар вспыхнет в пути?..» — одолевали диспетчера тревожные мысли.
