Поезд, набирая скорость, все чаще постукивал колесами на стыках рельсов. Усевшись на жесткую скамейку тормозной площадки, майор достал папиросы и угостил Сотникова. Встречный ветер крепчал с каждой минутой. Булавин поднял воротник шинели и задумался.
Опасения полковника Муратова все более тревожили его. Неизвестно еще, где будет нанесен главный удар и через какую станцию пойдет основной поток грузов для обеспечения этого удара, но противник, конечно, уже настороже. В перехваченной вражеской директиве, предназначенной резидентам агентурной разведки, так прямо и говорилось: «Усильте наблюдение за прифронтовыми железнодорожными станциями».
«Но кто же и как ведет наблюдение за моей станцией?..» — напряженно думал майор.
— Вы вот на дымок обратите внимание, — вывел Булавина из задумчивости голос Сотникова.
Поезд шел теперь по закруглению, и паровоз хорошо был виден с тормозной площадки. Майор взглянул на трубу локомотива и заметил лишь частые выхлопы отработанного пара, слегка сизоватого от легких примесей дыма.
— Отличное сгорание, — удовлетворенно заметил главный кондуктор. — Умеют топить ребята. У них топливо не выбрасывается через дымовую трубу на ветер.
Булавину понравилась эта глубокая заинтересованность главного кондуктора в работе паровозной бригады. Он приветливо взглянул на старика и стал внимательней прислушиваться к его словам.
— С такой бригадой, — продолжал Сотников, — нестрашно даже, когда фашистские стервятники вдруг обрушатся с неба. Вы не думайте, товарищ майор, что мы беспомощны перед таким врагом. Мы ведь тоже маневрируем и часто невредимыми от них уходим. А иной раз и достается, но мы и тогда не сдаемся.
Старик нахмурился, вспоминая что-то. В уголках его глаз резче обозначились глубокие, похожие на трещины морщины. Помолчав немного, он продолжал, слегка повысив голос:
— За примером недалеко ходить. Вот в прошлом месяце везли мы в своем составе цистерну с авиационным бензином, и вдруг, откуда ни возьмись, фашистский бомбардировщик. Спикировал раз, другой — и все мимо. Но вот одна бомба разорвалась неподалеку от поезда и пробила осколками цистерну с бензином. Что делать? Течет драгоценный авиационный бензин на землю, а его ждут наши самолеты на прифронтовых аэродромах. Тут уж некогда было раздумывать. Взобрался я на цистерну, заделал мелкие отверстия деревянными колышками, которые всегда ношу с собой в сумке, а ту пробоину, что побольше была, решил собственной спиной закрыть. Уперся я ногами в выступ рамы, схватился руками за лесенку, ведущую к люку цистерны, и доехал так до ближайшей станции. После этого, правда, от паров бензина я почти потерял сознание, но зато горючее не погибло.
Сотников говорил об этом совершенно спокойно, как о самом обычном деле.
«Позавидуешь такому старику!» — невольно подумал майор Булавин.
Поезд шел теперь под уклон, и скорость его все возрастала. Хмурый сосновый бор в легкой дымке тумана, голые серые поля, не прикрытые еще снегом, небольшие поселки с дымящимися трубами — вое это медленно у горизонта и стремительно вблизи полотна железной дороги разворачивалось перед глазами Евгения Булавина.
— Не слыхали, Никандр Филимонович, — обратился он к Сотникову, — как там дело у паровозников с их стахановским лекторием? Не охладели еще они к этому делу?
— Ну что вы, товарищ майор! — воскликнул Сотников. — Большой размах дело это получило. В самом-то начале, когда Сергей Доронин подал мысль о таком лектории, кое-кто отнесся к ней с большой опаской. Война, мол, а вы академии тут какие-то затеваете. Мыслимое ли это дело? А Сергей им в ответ: потому, говорит, и затеваем, что война. Хотим, говорит, через лекторий опыт лучших машинистов обнародовать, научить всех лучше работать и тем помочь фронту.
Евгений Булавин давно уже знал и от самого Доронина и от других машинистов об этом лектории, созданном при техническом кабинете паровозного депо. Но ему интересно было теперь послушать, как к этой затее относится главный кондуктор — человек другой железнодорожной профессии.
— По-вашему, значит, дело это стоящее? — спросил он Сотникова, внимательно разглядывая его суровое, обветренное лицо.
— Как же не стоящее, если в депо нашем каждый день растет число тяжеловесников! А знали бы вы, с каким трудом это новое дело рождалось. Чего только не говорили тогда о нем! «Где профессоров раздобудете? Кто лекции будет читать?» А зачем, спрашивается, профессора для такого дела? Разве профессор лучше машиниста-стахановца сможет научить уходу за паровозом, умению использовать профиль пути нашего участка и многим другим практическим вещам?
Никандр Филимонович испытующе посмотрел на майора Булавина, как бы прикидывая, согласен ли он с ним. Заметив улыбку на его губах и не зная, как расценить ее, он торопливо добавил:
— Я, конечно, не к тому это говорю, чтобы охаять профессоров. И в мыслях такого у меня нет. По теоретической части нам с ними не тягаться, а практику они ведь у нас заимствуют, потому как наша практика, надо полагать, помогает им двигать вперед теорию. Верно я говорю, товарищ майор?
