В машине по дороге домой Дениз тихо плачет на переднем сиденье. Кейси больше не может это выносить. Она любит ее, но годы, проведенные в статусе матери-одиночки, выработали у Дениз устоявшийся комплекс мученицы, и теперь ей кажется, что проблемы у других возникают исключительно для того, чтобы лечь на ее плечи еще более тяжким бременем.
— Господи, мам, может, все-таки перестанешь?
— Прости, если беременность моей дочери-подростка меня расстраивает.
— Тебе не приходило в голову, что меня она тоже расстраивает?
— Конечно. Просто… ну как ты могла? Ты же про все это знаешь и понимаешь.
— Это произошло случайно, разумеется.
— У тебя случайно был незащищенный секс?
— Тебе станет легче, если я скажу, что меня изнасиловали?
— Не смей так говорить.
— Я только пытаюсь понять, при каком раскладе ты бы начала сочувствовать мне, а не себе.
— Думаю, мы все тут отчасти виноваты, — говорит Рич.
— Поверь, я очень тебе сочувствую, — произносит Дениз тоном, от которого у Кейси неизменно возникает желание сжечь всех напалмом.
— Дениз, — тихо одергивает ее Рич.
— Папа куда правильнее тебя все это воспринял. — Кейси наблюдает, как это замечание приземляется, как брошенная граната.
Дениз оборачивается к Кейси, гневно таращит на нее глаза.
— Даже не сомневаюсь. Все просрать — в этом Сильвер дока. Должно быть, он страшно счастлив был увидеть, как недалеко яблоко от яблони укатилось.
— Ну, он не стал все на себя перетягивать, в отличие от некоторых.
— Так иди и живи с ним. Уверена, вы вдвоем… нет, пардон, втроем — будете очень счастливы.
— Мы все сейчас расстроены… — снова пытается сгладить все Рич.
— Рич! — орет на него Дениз. — Ради бога, просто заткнись и веди машину!
Он умирает. Возможно. Тут все не до конца ясно. Несколько минут он пытается продраться сквозь клубок запутанных мыслей, пытается понять, что же он чувствует. Он как будто не напуган и даже не жутко расстроен. Конечно, кое-какие сожаления имеются, но они были и когда он не умирал. Пожалуй, самая сильная эмоция — облегчение.
Они сидит за письменным столом, оглядывая свою дрянную квартирку из двух спален, Г-образной гостиной, она же столовая, и открытой кухни. Грязный коричневый ковер с залысинами и пятнами, паркет, остро нуждающийся в циклевке. Диван перед телевизором продавлен в том месте, где он провел последние семь лет, упиваясь жалостью к себе и утоляя печаль пивом и телевизором. Единственное украшение на стене — здоровенная картина с видом на океан, что висит в гостиной (ее по понятным причинам оставили здесь предыдущие съемщики), и вставленная в рамочку фотография его с шестилетней Кейси. Она сидит у него на коленях и смеется — он щекотал ее, когда Дениз снимала, она маленькая и ладная в своих шортах и майке, а он строен и все еще осмеливается не терять надежды и еще пока не предал ее, и глядеть на это так больно, что он старается на нее не смотреть. Вторая спальня предназначалась для нее. Он покрасил стены в розовый и купил покрывало с феей Динь-Динь, но Кейси так ни разу там и не переночевала, так что комната постепенно превратилась в свалку старых частей ударной установки: треног, барабанных обтяжек и обручей, нот и педалей — всего того, чем он уже давно не пользовался. Ему трудно расстаться с этим добром, он уверен, что, стоит это выкинуть, как ему начнет этого недоставать. И — да, он сознает всю иронию ситуации.
Окна гостиной выходят на автостраду 9, где дни напролет можно наблюдать мамочек с окраин, которые садятся или вылезают из своих минивэнов, забирают вещи из химчистки, покупают продукты в корейских овощных лавках, заказывают навынос китайскую, японскую или тайскую еду Окраины без азиатов, наверное, просто бы не выжили. И кто будет делать все то же через двадцать лет, когда их дети станут докторами или управляющими хедж-фондов? С заходом солнца мамочки исчезают, отправляясь по домам готовить ужин, заниматься хозяйством и забирать мужей с железнодорожной станции, и на закате жизнь всегда на время замирает, возникает момент затишья, знаменующий кончину очередного дня. Потом автострада 9 снова оживает, теперь ее наводняют группы юнцов, которые гоняют на своих скейтбордах и пытаются разжиться пивом в магазине или минимаркете, да студенты, которые осаждают горящие неоном сетевые рестораны и бары, как раз пробуждающиеся ближе к ночи. Он может часами до полного отупения пялиться в окно, наблюдая обрывки будничных человеческих драм, что разыгрываются на тротуарах и парковках, людей, поглощенных самим процессом жизни, несмотря на то что его собственная явно вышла на финишную прямую.
