Характерно, что все воины прежде всего спрашивали, жив ли взводный или ротный, стягивались к ним. Это верный признак того, что бойцы верили в своих командиров, искренне уважали их и готовы были вновь выполнить их любые приказы.
Встречаясь друг с другом, бойцы рассказывали о пережитом бое, узнавали о судьбе товарищей, земляков. Многие, очень многие в этот день познали горечь тяжелых утрат.
Да, день 7 июня 1942 года вряд ли изгладится из памяти защитников Севастополя. В этот день не раз думалось: есть ли предел человеческим силам? Нет, пожалуй, предела не было. И раньше и после севастопольской обороны мне пришлось участвовать в больших и малых сражениях, но ни разу не испытывал я такого духовного и физического напряжения. Это, конечно, не значит, что в других боях моральный дух, стойкость и мужество воинов были меньшими. Конечно, нет! Но то, что пережили севастопольцы 7 июня, вряд ли кому довелось испытывать. И главное - в этом грохочущем аду защитники не дрогнули, не пали духом, выстояли и не пропустили врага.
До глубокой ночи командиры выясняли обстановку на своих участках и у соседей. Необходимо было узнать, куда точно вышел противник, где образовались бреши в обороне, какие у нас потери в людях и вооружении, как распределить силы для отражения следующих атак. В то тяжелое время огромную работу выполняли политработники частей и политотдела дивизии, офицеры штаба.
И тут пора сказать о моем ближайшем помощнике - начальнике штаба дивизии подполковнике Михаиле Юльевиче Лернере. Он пришел в дивизию с должности начальника оперативного отдела Приморской армии и, конечно, был человеком подготовленным, предусмотрительным, умел организовать работу штаба так, что ни один вопрос не был упущен и решался своевременно. Этого он добился и от штабов частей.
И приятное доброе лицо, и живые улыбчивые глаза, в молодой задор в любом деле, и душевное отношение к людям украшали этого славного человека. Его все уважали и ценили. Он был очень инициативен, докладов начальству по мелочам избегал - решал все сам. А по важным вопросам имел свое готовое мнение, которое почти всегда совпадало с моим.
И вот теперь он и офицеры его штаба - все в напряжении, все знали, как надо действовать. Именно благодаря штабу командование дивизии всегда было в курсе обстановки на фронте в самые тяжелые дни боев.
Итак, после первого дня ожесточенного штурма противник все, же не смог прорвать оборону дивизии.
Конечно, это еще не было нашей победой. Но били мы врага крепко. Об этом убедительнее всего говорят потери противника: было подбито и сожжено до 40 танков и свыше 5000 гитлеровцев уничтожено.
Мы тоже потеряли немало людей. Из-за этого в обороне образовались небольшие бреши. К тому же большинство окопов и траншей было разрушено и завалено. Ясно, что за оставшиеся три-четыре ночных часа люди не в состоянии глубоко врыться в тяжелый грунт. Значит, с рассветом условия борьбы для нас будут намного тяжелее, чем сегодня. Надо было сделать все, чтобы завтра отразить очередной штурм гитлеровцев.
После такого напряженного дня нам надо было непременно повидаться с командирами и комиссарами полков, нам было интересно и важно послушать их, было что сказать и им. Мы пошли в полки.
Ночная тишина нарушалась стрельбой пулеметов врага. Длинные пунктиры трассирующих пуль рассекали темноту. Над передним краем нашей обороны небо озарялось множеством осветительных и сигнальных ракет. Со стороны противника слышался лязг гусениц, гул моторов. Враг явно сосредоточивал силы для нового наступления.
На наблюдательном пункте 747-го полка, куда мы пришли с комиссаром П. Е. Солонцовым, в блиндаже вместе с подполковником В. В. Шашло и комиссаром В. Т. Швецом было человек восемь штабных офицеров, а также начальник штаба 134-го гаубичного артиллерийского полка подполковник К. Я. Чернявский.
Все они за этот день - мы это сразу заметили - как-то изменились: лица их осунулись и потемнели, охрипли голоса. Но в энергичных жестах и яростных фразах, в необычном блеске глаз каждого чувствовалась энергия и, я бы сказал, необычный азарт.
В беседе с командованием полка выяснилось, что против них наступало более пехотной дивизии, около 100 танков, здесь бушевала огневая буря. Несмотря на все это, артиллеристы и стрелки подбили не менее 30 танков и вывели из строя около двух полков пехоты. И все же было видно, что Василий Васильевич Шашло тяжело переживал за исход боя. Особенно его беспокоило то, что немцы со стороны соседа обошли правый фланг 1-го батальона полка, полуокружили его и что теперь отдельным группам бойцов этого батальона в неимоверно тяжелых условиях, с большими потерями приходится пробиваться к своим. Он вроде бы винил себя за создавшееся положение, хотя в целом полк продолжал занимать свои прежние позиции.
Молчалив, угрюм был и комиссар полка В. Т. Швец. Видимо, большие потери в людях тревожили и его. Но разве мог я или П. Е. Солонцов хоть в чем-то упрекнуть этих отважных командиров? Их переживания нам были понятны и близки.
