Страсть Петра к морю и флоту обернулась во благо России. «Нептуновы потехи» завершились победами на Балтике. «Потешные» суда превратились в линейные корабли, а само кораблестроение, воплощавшее в XVII–XVIII веках передовые достижения промышленности и научно-технической мысли, вызвало развитие новых отраслей производства и дало толчок к образованию. Скромный кораблик окажется в основании огромного общенационального дела, и не случайно Петр, умевший ценить то малое, что становилось истоком великого, присвоит ботику почетное звание «дедушки русского флота». Так что, когда в 1721 году ботик, за рулем которого сидел сам царь, а на веслах — адмиралы, обойдет салютующий ему грозный строй балтийской эскадры, почести эти будут вполне заслуженны. С ботика в самом деле все началось.
За семь лет своего правления царевна Софья доказала, что она умела не только плести заговоры и интриговать. Ее регентство было отмечено важными политическими и культурными достижениями. При ней была открыта Славяно-греколатинская академия. Речь Посполитая пошла на подписание «вечного мира» с Россией (1686 год), отказавшись от своих претензий на Киев и признав границы, очерченные Андрусовом. Правда, платой за признание новых границ стал разрыв «вечного докончания» с Портой и вступление в антитурецкую коалицию. Но даже этот шаг свидетельствовал о повышении международного статуса России. Ведь еще совсем недавно ее интересами открыто пренебрегали. Ныне же Россию, как богатую невесту, всячески обхаживали. Имперские дипломаты ради расширения антитурецкого союза оказывали давление на своего традиционного союзника, Польшу, побуждая смириться с потерей Киева.
Возможно, успехи правительницы были бы весомее, окажись у нее развязанными руки. Но Софье постоянно приходилось помнить, что ее правление ограничено временем взросления братьев, или, точнее, сводного брата Петра. Восседая ли на алмазном троне при приеме посольства, величая ли себя самодержицей, она, конечно, хорошо знала, что все это непрочно и зыбко — поднимется Петр, предъявит свои неоспоримые права, и ей придется уступить, уйти в небытие. Цепляясь за власть, Софья принуждена была подчинять свои действия не государственной целесообразности, а логике временщика. Она должна была всем нравиться, всех привлекать, формировать с помощью реальных дел или мифов — годилось и то, и другое — образ удачливого и щедрого правителя. Ей позарез нужны были великие свершения, могущие прославить ее имя.
Был, впрочем, еще один способ решения проблемы, на котором настаивал Федор Шакловитый. Во всяком случае, розыск, проведенный после падения правительницы, приписал именно ему намерение расправиться со «старой медведицей» и «медвежонком» — царицей Натальей Кирилловной и Петром. Здесь не место рассуждать о том, почему эти замыслы оказались неосуществленными и в какой мере к ним была причастна царевна. Но на Софью подозрения наложили черное, несмываемое пятно.
Надежды на великие свершения не оправдались. Особенно пагубными для Софьи и ее сторонников оказались результаты Крымских походов. Эти походы в 1687 и 1689 годах были платой за «вечный мир» с Польшей, вкладом Москвы в борьбу с общим врагом. Уже изначально обязательство В. В. Голицына идти воевать крымского хана вызывало в верхах острую критику. Многие посчитали, что многомудрый Василий Васильевич, инициатор сближения с антитурецкой коалицией, сам себя перехитрил — «купил» у Польши то, что уже давно было куплено. Действительно, к 1686 году Москва удерживала Киев всеми правдами и неправдами более двадцати лет. Таким образом, «канцлера» обвиняли в том, что он переплатил, втянув страну в совсем не нужную ей войну с могущественной Турцией.
По объявлении похода в Крым возникли трудности с назначением главнокомандующего. Как ни привлекательна была должность «большого воеводы», правительство не могло найти подходящую кандидатуру. Пришлось Василию Васильевичу самому возглавить армии. «Канцлеру» не хотелось надолго оставлять столицу, но делать было нечего: сказавшись груздем, пришлось лезть в кузов.
Поход 1687 года не принес ни победы, ни поражения. Полки два месяца двигались по безводной, местами выгоревшей степи, а затем, не дойдя шестидесяти верст до Перекопа, повернули обратно. Отступление объяснили происками неприятеля: что татары выжгли степи и, если двигаться дальше, вглубь, кони падут от бескормицы; что где-то со своими ордами кочует крымский царь, поджидающий подходящий момент для решительного нападения. На деле все ограничилось редкими схватками, во время которых войско толком не успевало сообразить, в кого палит — то ли в налетавших лавиной степняков, то ли в поднятую ими пыльную тучу.
