На пути к сердцу. Записки кардиохирурга полностью

Операция началась, как обычно: операционная бригада была в полном составе, когда я зашел и, коротко поздоровавшись и пожелав всем хорошего дня, приступил к обработке рук. Все шло достаточно плавно и без особых сложностей… Конечно, сосуды пожилых людей очень сильно меняются. Болезнь беспощадна и превращает некогда нежные и эластичные сосуды сердца в подобие «трубок» (кальцинированные и в обросшие бляшками). Коронарный проводник прошел легко через место критического сужения сосуда, после чего были проведены баллонная ангиопластка и коронарный стент. Я дал команду к раздуванию баллона, на котором доставляется стент, и сестра, как обычно, начала считать: «2, 6, 8, 10, 12, 14».

– Четырнадцать! Стоп! – достаточно громко сказал я.

– Раз, два, три, четыре, пять!

– Сдувай!

Сестра начала сдувать баллон, и я ввел пробный контраст после небольшого смещения баллона назад из открытого стента. То, что в следующую секунду увидел, повергло меня в ужас, холод пробежал по телу: «Неужели перфорация?» – произнес я. Считаные секунды ушли на контрольную съемку сосуда (которая показала, что действительно произошел разрыв артерии) и на возврат баллона обратно в то же положение, но сердце начало фибриллировать (несогласованное сокращение мышечных волокон сердца) с внезапным переходом в остановку. В этот момент больной сделал тяжелый вдох с хрипом, как будто глотая воздух. Анестезиолог, не теряя драгоценные секунды, дал разряд, затем следующий, но, увы, безуспешно. Мы продолжали реанимационные мероприятия столько, сколько это требовалось по протоколу, но жизнь угасала, теряя последние силы. Сердце остановилось, остановилось навсегда. «Аллах, прости меня!» – прошептал я. Это было единственное, на что у меня хватило сил. Как будто меня самого покидала жизнь. В операционной все стихло, я накрыл тело Исы белой простыней, закрыл ему глаза и обратился к Всевышнему с мольбой за него и за себя. Затем я медленно отошел в угол, где располагался стол с хирургическими инструментами, облокотился на него и потихонечку опустился на стул, закрыл лицо руками и не смог сдержать слез. Слезы текли сами, то были слезы боли за Ису, который доверил мне самое ценное – свою жизнь, которую я не смог сберечь. И слезы страха перед Аллахом. Слезы катились по щекам, достигнув подбородка, они капали на пол, «рассыпаясь» на мелкие, уже невидимые глазу частички: будто сердце само плакало «кровавыми слезами», теряя последние силы… Сегодня смерть победила, и мы бессильны сопротивляться предопределению Бога, да и глупо.

Все члены операционной бригады разошлись, осталась лишь сестра – моя верная операционная сестра, которая всегда рядом, – и в минуты напряженной борьбы за жизнь тяжелого больного, и в минуты торжества победы, и в минуты горечи поражения…

Предстояло выйти к сыну и все сказать. Как же тяжело сообщить сыну, что его отца больше нет с нами, что Аллах его забрал… И возможно, есть и моя вина. Однако я должен был это сделать: за меня никто не скажет, это – моя ответственность и моя чаша, которую должен испить до конца. Минуты, пока шел к своему кабинету, длились целую вечность, ноги как будто налились свинцом, отказывая нести мое тело к тому, к чему следовало дойти. Сын Исы ждал меня: я напряг последние остатки силы воли и, подойдя вплотную к нему, ровным голосом выдавил из себя:

– Отца больше нет с нами, мне жаль. Я сделал все, что мог… Все мы принадлежим Аллаху и к нему наше возвращение.

То, что отразилось на лице сына, трудно передать. Его губы сжались, он с минуты молчал, видимо, пытаясь осознать то, что я сказал, и дрожащим голосом процедил сквозь зубы:

– Но как же так?

То ли был вопрос или принятие неизбежности: после этих слов он резко повернулся и пошел к выходу.