На пути к Сверхчеловечеству полностью

У нас нет силы, потому что нет тотального видения. И это очень просто, ведь если бы каким–то чудом нам была бы дана сила — не важно, какая сила, не важно, на каком уровне — мы бы тут же сделали маленькую тюрьму, согласующуюся с нашими маленькими идеями и нашим маленьким благом, и мы бы заключили в нее всю нашу семью и, по возможности, весь мир. А что мы знаем о благе мира? Что знаем мы даже о собственном благе, мы, кто сегодня жалуется на какую–то невзгоду, а завтра осознает, что она стучалась в дверь большего блага? Вот уже две тысячи лет, и все дальше, мы создаем благодетельные системы, которые рушатся одна за другой — к счастью. Даже мудрый Платон прогнал поэтов–мечтателей из своей «Республики», как сегодня мы, возможно, выгнали бы этих никчемных сумасбродов, которые скитаются по миру и слепо тычутся в двери будущего. Мы жалуемся на нашу неспособность (лечить, помогать, исцелять, спасать), но она в точности, до мелочей, соответствует нашей способности видеть — и самые дарованные ею отнюдь не филантропы. Мы всегда наталкиваемся на одну и ту же ошибку: мы хотим излечить мир, не меняясь сами.

Сверхчеловек утратил свое маленькое я, утратил свои маленькие идеи о семье и стране, о добре и зле — у него действительно больше нет идей, или у него есть все идеи разом в тот момент, когда они нужны. И когда они приходят, они осуществляются, совсем просто, потому что это их час и их момент. Для сверхчеловека идеи и чувства — это просто императивный перевод движения силы — идеи–силы или идеи–воли — которая выражается здесь через этот жест, там — через этот акт или этот план, но это одна и та же Сила на разных языках — живописном, музыкальном, материальном или экономическом. Сверхчеловек настроен на этот Ритм, он его переводит в соответствии со своей ролью и своим искусством. Он — переводчик этого Ритма.

А когда ничто не побуждает его, сверхчеловек спокоен и недвижим, как лотос на пруду, который расцвел на солнце, без единой дрожи, без беспокойства, без веяния «я хочу» где–либо — он хочет только того, что то хочет. А что касается всего остального, он сияет на солнце, а собирают мед те, кто хотят (или не хотят, ибо он сияет для всего мира). Это невероятно простое состояние, сама простота Истины. И это мгновенная действенность Истины без экрана.

Но его спокойное молчание не является бездеятельностью — ничто не бездеятельно в мире, «даже инерция глыбы, даже молчание Будды на пороге Нирваны». [37] Он не выделяется среди других ни экстатическими медитациями на гадди[38], украшенном гирляндами, ни белой бородой, ни незапятнанными одеждами: он занимается тысячью пустяков, и никто не знает, кто он, он не делает ничего особенного, по чему его можно было бы распознать — его, кто распознает все; и те пустяки — это незначительнейший рычаг, с помощью которого он воздействует на всю подобную субстанцию в мире, ибо границ нет нигде, кроме как в наших головах и в нашем маленьком заключенном теле — жизнь бесконечно расширяется, и крик этой птицы отвечает крику той птицы, эта печаль отвечает тысяче печалей. Вся жизнь есть медитация.

Его жесты являются символом великого Обряда, который объемлет звезды и движение толпы вместе с этим молодым побегом акации и этой встречей на краю пути.