— Ничего. Просто я вспомнила. «БМВ», серебристый металлик, старый — машина Антона Новосельского. Он меня однажды подвез. А накануне убийства Железновой, когда мы в лагерь ехали, помнишь, ты еще внимание обратил на иномарку на обочине? Без водителя?
Колосов нахмурился.
— Ты сказал — это «БМВ». И еще удивился, что его бросили. Это была та самая машина, если, конечно, здесь у кого-то нет другого такого «БМВ».
Колосов пил пиво.
— Надо вызвать и передопросить этого типа, — сказал он чуть погодя. — Если он один раз туда спускался с девушками, мог и второй, и третий И уже без проводника. Может быть, он в курсе, что именно их там интересовало и где их искать?
— А мне он вообще наврал, — сказала Катя — Таким Незнайкой на Луне прикинулся, что ты... Знаешь, у меня иногда чувство, что всей правды нам тут не говорят. Все лукавят. Кроме Мальцева. А он вообще немой.
— Ладно, поехали, а то детишки спать залягут, — сказал Никита. — Только учти, я с УО общаться не умею, у меня педагогических навыков ноль.
Школа-интернат — правильно это учреждение называлось «Детский реабилитационный центр для детей с ограниченными возможностями» — Катю просто поразила. Готовилась она увидеть мрачное заведение для дефективных с решетками на окнах, а попала в уютный дом. Центр помещался в отремонтированном бывшем купеческом особняке — с обилием света, комнатных растений, ковровых дорожек и самых разных игрушек — от конструкторов «Лего» до плюшевых медведей, бегемотов и обезьян.
Встретили их директриса, пожилая и полная, и старшая няня — молодая, спортивная, кудрявая, как Том Сойер. Сначала повели показывать дом — спальни для девочек и мальчиков разного возраста, столовую, игровые комнаты, классы, библиотеку и маленький спортзал.
— Ей-богу, когда крыша совсем съедет, сбегу сюда, брошусь старушке в ноги, попрошу политического убежища. Может, сторожем возьмет, — шепнул Колосов Кате, когда они вслед за директрисой шли по коридору, увешанному детскими рисунками. — А я думал, что это психбольница... Кто же все здесь у вас содержит? — спросил он громко.
— Спонсоры наши, — ответила директриса. — И администрация, и мэрия, но если честно говорить — один Олег Георгиевич Островских. Он и дом нам отремонтировал, и мебель купил, и деньги каждый месяц перечисляет. На прошлой неделе приезжал. Как дочь пропала, места себе, бедный, не находит. Спрашивал меня — не будем ли возражать, если на здание доску мраморную повесит, центр именем дочери назвать хочет. Я ему сказала, мы только рады будем, но пока нельзя, нужно надеяться на бога, может, девочка еще жива. А правда, в городе говорят, что этот, кого вы поймали и в убийствах обвиняете, брат нашей Светы Мальцевой родной?
Колосов и Катя переглянулись: маленький городок, ничего не скроешь.
— Нам нужно еще доказать, что этот человек — Виктор Мальцев, — сказал Никита. — Поэтому мы и с девочкой хотим встретиться. Она как вообще, понимает, разговаривает?
— Света понимает и говорит. Даже поет иногда. Правда, старайтесь уложиться минут в пятнадцать. Иначе ей трудно будет потом сосредоточиться.
Директриса привела их в игровую комнату. Там на диване в обнимку с плюшевым бегемотом сидела худенькая стриженая девочка. У нее была очень нежная кожа молочной белизны и серо-голубые глаза, в которых застыло выражение тупой озадаченности.
— Вот, Света, к тебе гости пришли, — сказала директриса. — Садитесь, поговорите. Я вам мешать не буду. Если что — позовете нянечку.
Колосов огляделся и с опаской присел на расписной игрушечный стул. Катя уселась на диван рядом с Мальцевой. Та на них не реагировала, теребила плюшевого бегемота.
— Какой красивый, как его зовут? — спросила Катя и спохватилась: Свете Мальцевой было тринадцать; несмотря на свой неполноценный ум, она повидала в жизни всякого, и не стоило вести себя с ней как с пятилетним ребенком.
— Тебе твой брат привет передает, Света, — сказала Катя. — Твой брат Витя, помнишь его? Девочка кивнула.
— Хотела бы ты с ним повидаться? Он хочет. Правда, он не говорит, ты же знаешь, но мы догадываемся.
Мальцева бросила игрушку на диван.
— Наверное, он скучает по тебе, по братьям. — Катя чувствовала: эх, куда-то она не туда заплыла, но уже было поздно. — По маме, наверное, тоже скучает.
Света Мальцева хмыкнула.
— Мамка умерла. — Голосок у нее был тоненький, как надтреснутый колокольчик. — А Витька ее табуреткой по голове бил.
— Это когда вы все дома были вечером — он, ты, твои братья, мама и сестренка? — Катя спрашивала осторожно. Помнила: девочка способна оперировать лишь конкретными понятиями. А все временные категории для нее — вчера, сегодня, год, месяц назад — пустой звук.
— Ага. Она пьяная была. — Света отвечала равнодушно.
— За это ее Витя тогда и ударил, что она была пьяная?
— Ага. Она его немым выродком обзывала. Ругалась. Щеткой его била. А он — ее.
— А вы ему стали помогать? Стали его защищать? Ты, братья, сестренка? Стали заступаться? — Катя смотрела на девочку, на плюшевого бегемота. — Вы били маму?
— Я — нет. Я плакала.
— А братья?
