– И здесь хамса! – скривилась Ксения, выуживая из тарелки опротивевшую рыбешку.
– Зато на пленэре.
Терраса «Поплавка» открывала вид на Босфорское царство – раскопанные на склоне горы Митридат археологом Карлом Думбергом стены античного города.
– Судьба несчастного полумифического Митридата Великого всегда вызывала во мне чувство симпатии и интерес, а сейчас думаю, что есть в ней аналогия и с нашей планидой, – задумчиво произнес Владимир. – Мы, русские антикоммунисты, на две тысячи лет позднее также нашли в Крыму убежище и так же, как царь Понта и Босфора, собираемся здесь силами для новой борьбы.
– И нашим мечтам так же не суждено сбыться, и мы также потерпим поражение? – задиристо спросил Костя. – Крым практически превратился в осажденную крепость. Большевики освободят силы на польском фронте и одолеют нас.
– Любой исход возможен, – опередил друга с ответом Саша Альбов, – но наша линия поведения основана не на расчетах, а на полной неприемлемости советской власти. Мы никогда не примиримся с тем, чтобы уступить свою страну варварам. Мы в осажденной крепости? Мы обречены? Значит, больше чести! Значит, будем защищать Россию до последней пяди, как крестоносцы Святую землю.
– Третьего дня я после занятий разговорился с нашим ротным, с полковником Магдебургом. Спросил, как он думает, в связи с положением на фронте: устоим мы или нет?
– Ну и что он?
– Можешь себе представить, – рассмеялся Костя, – побелел весь, кулаком в воздухе рубанул: офицер, – говорит, – если видит возможность поражения, удваивает силы, а не языком чешет! Марш, – говорит, – Льюис разбирать!
– А ты?
– А что я? Я этот Льюис могу разобрать и собрать с закрытыми глазами.
– Строг полковник.
– Строг. Даже порой жесток. Но и сам пулям не кланялся.
– Я обратила внимание, – вставила Ксения, – у Григория Трофимовича левая рука плохо сгибается.
– Это у него после обморожения. Наш взводный Москаленко с Магдебургом с начала Великой войны служит. Они оба из Екатеринослава, из Феодосийского полка. Так он рассказывал, как их батальон в первую зимнюю кампанию Ужокский перевал брал. Полковник вместе с солдатами в снегу под шинелью ночевал. Тогда, говорят, замерзших было больше, чем раненых. – Саша отодвинул пустую тарелку и откинулся на кресле. – А осколочный шрам он при мне получил, под Батайском.
– У каждого офицера не меньше, чем по два ранения, – вздохнула Ксения.
По-южному быстро сгущались сумерки. В темных аллеях парка вспыхивали красные огоньки папирос: то замирали в воздухе, то чертили короткие, резкие дуги. В Ротонде, укрытой за купами деревьев, начался концерт. До «Поплавка» доносился голос тенора, выводящий томно и жалостно: «И память юного поэта проглотит медленная Лета.»
– Вредно слушать музыку, господа, – сказал Володя, – воевать не хочется.
– Юнкер Троянов! – строго произнесла Ксения, – вам к которому часу в училище возвращаться?
– Не позже часа.
– Тогда, – вскочила девушка, – пошли в кино, на Веру Холодную!
