Генерал Улагай, без особых препятствий высадившись на Таманском полуострове, занимает станицу Тимашевскую, и перед ним открывается путь на Екатеринодар. Увлекшись мобилизацией местного населения, он дает возможность красным использовать эту передышку для концентрации новых сил. Переломным днем можно считать 22 августа, когда красные войска вновь захватывают станицу Тимашевскую, а Азовская флотилия заставляет эвакуироваться штаб белых из Приморско-Ахтарской. Все дальнейшие действия Улагая, несмотря на упорные бои конницы, героизм пехоты, самопожертвование гренадерского полка, несут печать обреченности. Население боится всех, прячется в камышах и топит в озерах повозки. Эвакуируются на судах в Керчь, потеряв половину личного состава, увозя с собою повстанческую армию генерала Фостикова и больше двадцати тысяч беженцев и казаков.
Раскаленная степь. Пыль, сухой бурьян, солнце в глаза, зрелые сочные бахчи – наше спасение, – радуются юнкера и от души лопают душистые арбузы с хлебом. Вдоль песчаных отмелей чернеют пятна – человеческие тела, прибитые к берегу течением. Кто белый, кто красный – не разобрать: братская могила. Валятся с ног от жары и усталости. Сначала у идущего заплетаются ноги, он падает на землю, его поят водой, поднимают, и он идет дальше. Кругом следы боев – убитые лошади, разбитые снарядные ящики, разутые, изрубленные трупы. К концу дня добираются до горы Камышеватой, до пологих ее склонов, покрытых зарослями камыша. Батальон останавливается, пройдя хутор, спать укладывается в поле, благо тепло и от зарева светло, как днем.
…Хаты, амбары, скирды хлеба объяты пламенем. Ружейная пальба, треск горящего дерева, вой баб, рев коров и телят – все смешалось. Полковник не ложится, фуражка надвинута низко на лоб, ищет в бинокль советскую батарею, спокойный, хмурый. Сестра милосердия, пригнувшись, бежит по цепи, останавливается, достает из зеленой сумки бинты, вокруг валяются трупы красных.
…Ксения перевязывает Мише Дитмару простреленную руку. Лицо посеревшее, закусил нижнюю губу, – не бойся, кость не задета! Гранатный фонтан в двух шагах от них, валит дым, оседает. Девушка лежит, привалившись лбом к медицинской сумке, красные брызги на батистовой белой блузке.
…Трясет по рытвинам санитарную повозку, кровь сочится сквозь щели. – «Ксения, Ксения», – бредит юнкер Троянов: – шершавая рука, морковный чай, золотые колечки на лбу.
– Нас все время сопровождает похоронное пение, каждый день кого-нибудь хороним! – плачет Дитмар. Отпевает священник в измятой жалкой рясе.
Ночь, моросит, полковник спит на возу, дождь падает на лицо.
С левой стороны речки Протоки широкая песчаная коса, на ней расположились обозы и войска в ожидании пароходов, которые увезут их в Керчь. Берег низкий песчаный, заросший тростником, каждое утро прилетают четыре советских аэроплана, сбрасывают бомбы, попадают в камыши, снизу беспорядочная стрельба.
Несколько человек заболели холерой. На Кубани предупреждали, чтобы из некоторых колодцев не пили, красные отравили. Эпидемии не было.
Воду черпали из моря, она в Азовском почти не соленая. Варили в патронной жестянке галушки. Консервы неаппетитного белого мяса, без этикеток. Нашли в заброшенном сарае дырявый невод, кое-как починили. Наловили рыбы, попался даже сом огромных размеров. Пекли в золе. Быстро опротивело, но голодать не пришлось.
Катер «Жаркий» погрузил из тростников 120 юнкеров – все, что осталось от полутысячного отряда Черепова. Керченский пролив прошли при потушенных огнях.
