Два батальона всю ночь простояли на перроне с винтовками за плечами и патронами в подсумках, готовые к бою. Харьковский совет отправил рабочие отряды разобрать железнодорожные рельсы, ведущие к Чугуеву. Специальный поезд не прибыл. Вместо него появились парламентеры. В переговоры вступил командующий войсками Харьковского района, которому формально подчинялось училище. Дискуссия между представителем уже несуществующего Временного правительства и харьковскими большевиками быстро переросла в сговор. Офицеры яростно требовали немедленно выступить походом на Харьков, захватить вокзал и вместе с бронеавтомобильными частями харьковского гарнизона идти на Москву. Уже потом, много лет спустя, в эмиграции, в Белграде, Париже и Буэнос-Айресе они будут перебирать каждый час этого дня и ужасаться, как военная привычка к подчинению не позволила им арестовать предателя, сознательно тянувшего время и бежавшего к красногвардейцам, как только стало известно о поражении московских юнкеров…
В окно деревянной ротонды Офицерского собрания было видно, как над плавным изгибом Донца клубится пар и охристой громадой лежит Печенежский лес.
– Что Репин находил в этих ландшафтах? – серо, мрачно, скучно, – раздраженно сказал Барбович и заткнул за ворот салфетку. В центре круглого стола стояло огромное керамическое блюдо, на котором сверкали красными блестящими панцирями горячие раки.
– Еле доехал, – продолжал он, ловко вытаскивая из этой груды самую крупную особь, – дорогу от Харькова совершенно развезло, грязь непроходимая.
– Чего из напитков изволите, ваши высокоблагородия? – склонился над столиком официант.
– Подай пива. Иван Гаврилович, удалось с командиром дивизии встретиться? – спросил Григорий, разрезая щипчиками податливую клешню.
– С Федором Артуровичем Келлером виделись. Мы с Федором Артуровичем, – язвительно подчеркнул второй раз Барбович, – теперь частные лица. [4]
…В мае 1917 года развращенный тыловыми агитаторами полковой комитет выразил «недоверие» своему командиру, полковнику Барбовичу. В феврале 1918 года после демобилизации 10-го гусарского Ингерманландского полка, «бывший командир» был направлен в распоряжение Харьковского военного округа. Генерал Келлер, командир 10-ой Кавалерийской дивизии, в состав которой входили ингерманландцы, отказался присягать Временному Правительству и с апреля 1917 года, находясь в резерве чинов Киевского военного округа, жил в Харькове.
В дверях собрания появился полковник Васецкий. Швырнул гардеробщику фуражку, стряхивая дождевую пыль с плеч, нашел глазами столик, сел и подвинул к себе тарелку с раками.
Официант, не спрашивая, поставил перед ним кружку с пивом. Сеточка пены пузырилась и лопалась, тоненькими ручейками стекая по запотевшему стеклу.
Барбович неторопливо и тщательно вытер пальцы салфеткой, вынул из кармана кителя сложенный вчетверо лист бумаги и протянул Васецкому:
– Читай.
«Прикажи Царь, придем и защитим Тебя». [5]
– Понятно, – сказал Васецкий.
– Что тебе понятно? – рассердился Барбович.
– Понятно, какой ответ ты привез от Келлера. Корнилов для него – предатель и отступник. К Добровольческой Армии граф не примкнет и на Дон не поедет. [6]
– Отказ генерала Келлера повлияет на ваше решение? – поинтересовался Григорий.
– На рассвете мы подымаем полковой штандарт.
Дождь усилился, крупные круглые градины застучали о стекло, как пулеметная дробь.
– А ты чего в Чугуеве дожидаешься, Григорий? – спросил Васецкий.
– Я – не частное лицо. Меня никто не демобилизовывал. Я обязан воевать в рядах Русской Армии.
– Русская Армия – на Юге, – сказал «бывший командир». [7]
…Конный отряд из 74 гусар выступил походным порядком из Чугуева в Добровольческую армию, ведя по пути бои с махновцами, постоянно увеличиваясь за счет новых добровольцев. Достигнув Мариуполя, отряд соединился с покинувшими Чугуев несколько ранее однополчанами. Вновь сформированный Ингерманладский гусарский дивизион Добровольческой Армии во главе с генералом Барбовичем был переброшен с Кубани в Таврическую губернию. [8]
