Взойдя на самую высокую точку возвышенности, по которой он прогуливался, Лобанович остановился, чтобы окинуть взглядом окрестности. И взор его вдруг загорелся - прямо перед ним неясно вырисовывались из тонкой синевы контуры красивого, величественного замка. Издали он напоминал собой несвижский замок князя Радзивилла. Какой же это замок? Чей? Лобанович стоял изумленный и зачарованный, затем быстро двинулся вперед, но не прошел он и десятка саженей, как замок начал расплываться, утрачивать свою чудесную форму. Вместо башни оказалась высокая, стройная елка, а остальное складывалось из кучки деревьев и пригорка, расположенных на весьма далеком расстоянии друг от друга.
"Какой совершенный художник даль!" - подумал Лобанович. Он несколько раз приходил сюда, становился на то самое место, с которого был виден "замок", и иллюзия всякий раз повторялась.
XIII
Собралась и открылась первая Государственная дума. Произошло это в конце апреля 1906 года. Лобанович жадно набросился на газеты, в которых сообщалось об открытии думы. Интересно, что она скажет, как начнет свою работу и чего можно от нее ожидать?
Преобладающее большинство членов думы составляли кадеты. Они прямо-таки упивались своим триумфом и воображали себя чуть ли не спасителями России. Председателем думы был избран кадет, профессор Муромцев. Первые его слова, адресованные царским чиновникам, присутствовавшим на открытии думы, много дней с гордостью повторялись кадетскими газетами: вот, видите, как говорят народные избранники с представителями царского самодержавия! А Муромцев всего только и сделал, что на первом заседании думы приказал удалить из зала полицию. Он сказал: "Власть исполнительная пусть подчиняется власти законодательной!"
Большевистский бойкот выборов сделал свое дело. Население с каждым днем все больше убеждалось, что эта дума является новым сговором буржуазии и самодержавия. Большевики говорили прямо: долой старую власть, только при этом условии можно добиться свободы.
Кадеты явно тянули за царя, но, несмотря на это, отношения между самодержавием и думой ухудшались. Правительство попало в неловкое положение: ему приходилось применять репрессии по отношению к той самой думе, которую оно само созвало. Это явилось наглядной агитацией против самодержавия.
"Подразнить бы писаря", - подумал Лобанович. Но не пришлось - писарь эти дни пил запоем, а по ночам бушевал. Тяжелые времена переживала его жена. У Василькевича было три помощника: пожилой Хрипач, еще более горький пьяница, чем сам писарь, и двое молодых - Иваш и Лисицкий. Писарю казалось, что его жена тайно встречается с красивым Ивашом. Однажды поздно вечером учитель услыхал шум и крик в волости. Он вышел на крыльцо. В квартире писаря и в волостном правлении было темно, но грохот, крик и шум не прекращались. Дикий, пронзительный голос, полный отчаяния, выкрикивал:
- Открой! Отопри! - И вслед за этим кто-то глухо, как в бубен, барабанил в дверь.
На улице никого не было. "Что бы это значило?" - встревожился Лобанович. Он сбежал со своего крыльца, пересек улицу и очутился на крыльце волости.
- Открой, гадина! - выкрикивал все тот же голос.
- Что там у вас? Кто кричит? - спросил Лобанович и начал трясти дверь.
На мгновение все стихло, и сразу же послышался плаксивый голос смертельно обиженного человека:
- Это я, Василькевич... Заходи, братец, свидетелем будешь.
Дверь открылась. На пороге стоял писарь в одном белье. Небольшая, двухкопеечная церковная свечка тускло освещала прихожую.
- Что тут происходит? - недоуменно спросил Лобанович.
Писарь взял учителя за руку и подвел к двери комнаты.
- Вот здесь! - сказал он тихо и вдруг снова забарабанил в дверь и заревел: - Выходи, стерва!
- Василий Миронович, в своем ли вы уме? Что с вами?
- Браток, с Ивашом заперлась! - завопил писарь. - Посторожи, братец, их, чтоб не убежали, а я пойду за топором - буду дверь ломать!
Писарь сделал движение, чтобы идти за топором, но закачался, потерял равновесие и упал. Спустя мгновение он забыл, что собирался делать и куда идти: он был совсем пьян. Лобанович помог ему встать. Он был не рад, что ввязался в эту семейную историю.
- Напился ты, извини, как свинья, - грубо сказал Лобанович, поднимая писаря. - Спать иди! - добавил он, сжимая Василькевичу плечи.
Писарь заплакал.
- И ты за них! - с укором сказал он Лобановичу.
За запертой дверью послышался голос Анны Григорьевны.
"Неужто писарь не выдумывает?" - мелькнуло в голове у Лобановича. И в тот же миг неподдельной болью хлестнули слова:
- Боже мой, боже! За что мне такое наказание? Лучше бы я маленькой умерла, чем жить с таким иродом, с таким пьяницей! Боженька милый, чем я тебя прогневила? Пошли ты мне смерть или его убей молнией, громом-перуном. За что он терзает меня?
Писарь хотя и был пьян, но и до него дошли проклятия жены. А писариха, услыхав, что она не одна в доме, немного осмелела и начала жаловаться и проклинать мужа. Лобанович убедился, что никакого Иваша нет и не было с ней. Он легонько постучал в дверь.
- Анна Григорьевна, отоприте дверь и выходите. Не век же вам сидеть там.
