Лобанович давно уже скучал по Тельшину и очень рад был, когда окончились экзамены. Он еще целый час ждал на станции, пока пришел поезд. Поздно ночью он выехал домой.
XXXV
"Это мой последний вечер в Тельшине, - говорила себе Ядвися, - и я не увижу его!"
Она задумалась, прислушиваясь к своим мыслям. Неужто так и не увидит его? Никогда не увидит? И зачем она обманула его? Она ведь и тогда, во время их последней встречи, уже знала о том, что завтра, в понедельник, уедет, а ему сказала, что не знает, когда будет выезжать. Ядвися взглянула на окна квартиры учителя. Там темно и страшно, потому что пусто. Дом только тогда живет, когда в нем живет хозяин, ведь хозяин - душа своего дома. Как тоскливо, печально смотрят эти стеклянные глаза пустой и мертвой квартиры! Напрасно этот молодой блестящий месяц старается оживить погасшие очи - они светятся, а жизни в них нет.
Ей даже страшно. Она ни за что теперь не подойдет к ним, как подходила прежде, когда эти окна жили и так приветливо глядели на их двор, освещенные светло-зеленым светом. О, тогда ей было весело и ее тянуло, как ночного мотылька, к этим светящимся окнам. Она тихонько поднималась на забор перед школой и долго смотрела в заветное оконце. Счастливая улыбка пробегала по ее губам, а он, ничего не подозревая, сидел как раз напротив, склонив голову над книгой, и изредка проводил рукой по своим темным, совсем еще молодым усикам. Смешной он, когда поднимает свои глаза, такие добрые и задумчивые, и смотрит в окно. И эти глаза, вероятно, ищут ее. Но хотя она здесь, рядом, его глаза не видят ее. И ей смешно и радостно. Но он этого не знает...
"Нет! Он многого не знает и никогда не будет знать!"
И зачем она солгала ему? Ну, зачем? А может, завтра не ехать? Все зависит от нее. Отец ведь не гонит ее. Он теперь такой добрый с нею! "Погуляй, говорит, Ядвиська, ведь у тебя там не горит!" Ее отец добрый, но почему-то она боится его. Ей страшно, когда он приходит домой, а глаза его смотрят куда-то далеко-далеко, словно они сошли с его лица, а эти грозные, жесткие усы, как тучи в грозу, опустятся вниз.
Зачем она солгала ему? Ей хочется увидеть его. Эх, кабы ей крылья! Поднялась бы сейчас и полетела к нему, чтобы посмотреть на него еще раз, как смотрела здесь, когда он даже и не знал об этом...
Нет, это ее последний вечер в Тельшине.
Тонкие, длинные, темные дужки-брови Ядвиси немного сдвигаются и хмурятся, и лицо ее становится строгим. Да, это ее последний здесь вечер!
Она снова смотрит на окна. А что, если пойти туда? Сесть за стол, за которым еще совсем недавно сидел он и поглаживал рукой свои молодые темные усики? Но сейчас там неприятно, страшно, кто-то другой, неласковый и враждебный, притаился в покинутой комнатке. И, вероятно, она, войдя в эту комнату, услыхала бы какой-то чужой, недобрый голос, а может быть, и смех, таинственный и жуткий смех, и это навсегда убило бы радость и счастье в ее сердце. Она снова смотрит в темные, пустые окна.
Как жутко хохочут совы возле часовни! Чего смеются они? Не над ней ли? А эти окна! Что в них? Почему они так приковали к себе, словно приворожили, ее взор? "А все же я пойду туда! Возьму и пойду!.. Неужели я пойду?"
Она тихо поднимается на крылечко, оглядывается, идет. Кухня не заперта. Скрипнула дверь, и вот она в кухне.
- Ты здесь, бабушка? - тихо спрашивает Ядвися.
Сторожиха ворочается на печке.
- Здесь, паненочка!
- А почему ты, бабка, дверь не заперла?
- Да вот, паненочка, прилегла, да так и не заперла. Я же не сплю.
- Завтра, бабка, уеду.
- Уедете, паненочка? - спрашивает сторожиха, встает и садится на печи. - И не дождетесь, пока панич вернется? - спрашивает она.
- А разве твой панич со мной поедет?
- Ну как же, паненочка, он печалиться будет, что вы поехали и не простились с ним.
- А почему он будет печалиться? - спрашивает Ядвися.
Ей приятно слышать от бабки, что он будет печалиться.
- Почему же не будет, паненочка? Я ведь видела, какими глазами он смотрит на вас.
- Ну, какими же? Скажи, бабка!
- Добрыми глазами, ласковыми глазами, паненочка, таким взглядом, что от сердца идет, чтобы другому сердцу весть подать.
- А какую весть подать другому сердцу?
- Я уже забыла, паненочка. Куда мне, старуха я, забыла, - с хитрой улыбкой отвечает бабка.
- А кого ты, бабка, больше любишь - меня или панича?
- Я и вас люблю и панича люблю... Эх, паненочка, поженились бы вы с паничом, ей-богу! - с жаром проговорила бабка, и в ней сразу пробудилась женщина-сваха.
- Мне же, бабка, только шестнадцатый год, мне и замуж нельзя еще.
- О, паненочка, шестнадцатый год! Так ведь не сегодня же и замуж идти.
- А твой панич не хочет меня.
- Ой, паненочка, что вы говорите! Отчего же он ни на кого другого и глядеть не хочет? Почему же он ни разу не сходит к дочке землемера? Все туда ходят, а он нет. Должно быть, возле вас ему милее.
- Просто лентяй твой панич, и больше ничего.
- Нет, не лентяй он, он вас, паненочка, полюбил.
- А разве он тебе говорил?
- Зачем он будет говорить мне? Он вам про это говорил.
- Нет, бабка, никогда не говорил он этого мне.
- Говорил, паненочка, говорил! И еще скажет.
