Эркин усаживается поудобнее, приоткрывает рот и начинает сложную протяжную мелодию. Его лицо неподвижно, губы не шевелятся, только блестят глаза, да время от времени приподнимается на вдохе грудь. И если бы Фредди не слышал песню… Вступил Андрей. У него более заметно, но у Эркина… И в самом деле… Эркин поёт своё, но далекое, еле слышное пение не заглушено и не забито его сильным звучным голосом. Откуда-то откликнулся густой бархатный бас и повёл свою мелодию. Андрей стал забирать выше, и ещё несколько голосов поддержали его. «Лоза, – понял, наконец, Фредди – это виноградная лоза». Вьётся и не кончается живучая гибкая лоза. Обрежешь в одном месте, она выкинет новые побеги… Казалось, пела сама котловина, десятки голосов сходились и расходились в сложном узоре. И Фредди в центре этого узора. Он и хотел поддержать, и боялся, что не сможет, сорвёт, что они услышат чужой голос и оборвут песню. В Аризоне много и охотно пели, но такого… такой тоски и такой силы, такой слаженности…
– Заткнитесь, черномазые! Заткнитесь! Завыли, как волки! Чтоб вам…
Но крик и ругань потонули в ответном многоголосом свисте, а песня только стала громче, вызывающе загремела над котловиной, и уже не тоска, а насмешка звучит в ней.
– Фу, – перевёл дыхание Эркин и потянулся к чайнику. – Давно не пел. Не думал, что столько питомничных здесь. Хозяйские, ну, кто рано по хозяевам пошёл, Лозу плохо знают.
Налил себе чаю и стал пить маленькими медленными глотками. Песня продолжала гулять по котловине, то утихая, то снова усиливаясь.
– Эркин, спой ещё, – попросил Андрей. – Ну, вот эту, – он насвистел мотив. – Там слова хорошие.
– Сейчас. Горло отдохнёт, спою.
Раньше, когда пели у стада, Фредди как-то не вслушивался в его пение, в слова. А сейчас… парень и в этом, похоже, профессионал.
– Будь самой горькой из моих потерь, но только не последней каплей горя…
Откуда он только взял эти слова. Неужели… там учили и этому?!
– Здорово!
– Да. Не обидишься, если спрошу?
– А на что тут обижаться? Спрашивай.
– Откуда ты её взял?
– А ещё с питомника. От надзирателя.
– Он вам пел?!
– Да ни хрена! Просто как его дежурство ночью, так ему скучно, и он тех, кто не в работе, соберёт и начинает. Прочитает и требует, чтоб повторяли. Не повторишь, по морде получишь. Ну, я и запоминал. Их много. И все про любовь. А потом я петь попробовал, сошло. Я и пел, что запомнил. Вот ещё, – Эркин вздохнул, выправляя дыхание, и запел: – О, как любовь мой изменила глаз! Расходится с действительностью зрение…
Когда Эркин закончил, оказалось, что к их костру собрались слушатели. По тому, что они держались за границей светового круга, Фредди понял, что это цветные и что пока он у костра, они не подойдут. Обидно, конечно, но так уж погано устроена жизнь.
– Хорошо ты поёшь, век бы слушал, да дела…
Эркин понимающе посмотрел на него и кивнул.
Фредди легко встал и спокойным шагом человека, вспомнившего о своих, но не очень срочных делах, зашагал к стаду.
Судя по шуму за спиной, там сейчас последует продолжение вчерашнего праздника. Да, опять Эркин поёт.
– Её глаза на звёзды не похожи, нельзя уста кораллами назвать…
А ведь где-то он это уже не то слышал, не то читал. Нападал на него иногда такой псих – читать. Читал, как ковбои пьют в конце перегона, запоем. Потом проходило. Но эти стихи он точно читал. Вспомнить бы ещё где.
– И всё ж она уступит тем едва ли, кого в сравненьях пышных оболгали.
Эркин дотянул последнюю ноту и обвёл слушателей весёлыми глазами.
– Вот это да!
– Здоровско, парень!
– Сколько ж ты их знаешь?
– Не считал, – рассмеялся Эркин. – Очень много.
– Да, их очень много.
Они вздрогнули и обернулись. Высокий и не то что худой, а какой-то тощий нескладный белый парень в ковбойском костюме неслышно подошёл к их костру и теперь стоял, возвышаясь над ними.
– Привет, парни, – спокойно поздоровался он сразу со всеми.
Ему ответили неразборчивым недружелюбным бурчанием. Впервые на Большом Перегоне белый вот так припёрся к цветным и влез в разговор.
– Это ты пел? – теперь он смотрел на Эркина.
– А тебе какое дело, сволота? – вскочил на ноги Андрей.
– Я уже давно слушаю, – улыбнулся белый. – И вчера слушал, и раньше.
– А чего?! Петь уже нельзя?! – начал заводиться Андрей.
Эркин остановил его взглядом и спокойно ответил:
– Да, сэр. Я пел.
– А ты знаешь, чьи это слова?
– Не понял, сэр.
Белый вдруг легко и неожиданно ловко сел к костру, втиснувшись между невольно шарахнувшимися от него пастухами. Помедлив, сел и Андрей.
– Эти стихи сочинил Вильям Шекспир. Великий поэт, – белый говорил, глядя прямо в лицо Эркина. – Он сочинил много стихов, пьес… Ты поёшь его сонеты.
– Ну, так чего? – встрял Андрей. – Он обижается, что ли?
– Кто? Шекспир? – белый рассмеялся. – Нет, он давно умер.
– Я не знал этого, сэр, – спокойно сказал Эркин.
– У костра сэры и милорды не сидят, – так же спокойно ответил белый. – Ты знаешь все сонеты?
Эркин молча пожал плечами. Разговор принимал неожиданный оборот, и собравшиеся уже уходить снова подсели к костру.
– Спорим, что знает! – выпалил кто-то.
– Спорим на что? – быстро откликнулось несколько голосов.
