Один раз в сентябре, в начале года, Анне уже приходилось слушать, как ведет урок коллега Ирина Павловна. Дама была строгой, у нее никто не рыпался, не хрюкал, не мяукал, членов не кидал. Хотя, наверно, в шестом классе с этим легче. Дама долго объясняла, как вести тетрадь, рассказывала об археологии, язычниках-славянах, исторических источниках. Потом вдруг разразилась бурной речью насчет того, что сейчас все просто влюблены в Америку, но это страна бедная в культурном отношении, в то время как Россия — мощная, исконная и древняя. Насчет любви к Америке коллега, кажется, отстала лет на двадцать. Но больше всего Анну удивило, когда старшая учительница важно сообщила, что «варяги принесли на Русь понятие государства», и велела деткам записать это в тетради. Мало того что подобное утверждение полностью противоречило недавней речи о российской самобытности, оно являлось полным бредом с точки зрения науки, устаревшим и бессмысленным. С подобным же успехом можно было говорить на химии, что горение — это выделение флогистона, а на физике вдалбливать детям, будто бы электричество — это жидкость. Интересно знать, какие выводы ребята могут сделать из подобной информации, когда немного вырастут? Варяги, кстати, пришли с Запада.
На этот раз Сарафанова искренне надеялась, что все будет по-другому. И, конечно, не ошиблась. Мощная Ирина Павловна вломилась в класс, как «Боинг» в ВТЦ, и сходу заявила:
— Сначала мы займемся ОБЖ, поскольку в прошлый раз урока не было!
Ребята, видно, знали или догадывались о подобном повороте событий и быстренько вынули из сумок учебники по нужному предмету.
— Та-ак… Я вам задавала восемнадцатый параграф. Тема: взрывы. Хм… Гавриков! Определение взрыва!
Маленький мальчишка с затравленным взглядом принялся нервно листать учебник.
— Два! — опередила его училка. — Погорелов!
Парень на последней парте к тому времени уже успел найти в учебнике заветную страницу и замямлил:
— Взрыв это освобождение большого… ко… количества… энергии.
Ирина Павловна велела читать четче, а потом передала слово другому мальчугану, быстро оттрещавшему положенный абзац и даже забежавшему вперед на пару предложений — это ли, другое зачитать: какая разница! «Пятерка» нашла своего героя.
— Виды взрывов! — между тем провозгласила обэжистка. — Та-а-к… Шмелева! Ты Шмелева?
— Я Касаткина!
— Шмелева!
У Шмелевой не было учебника.
Спустя минут пятнадцать приступили к богословию. Учебников не было, так что все читали по тетрадям.
— Та-ак! Ангелы! Козлов! Определение!
Что ж, у обэжистки можно было поучиться. Детям она нравилась: зубрить не заставляла, думать — тоже и была чудесно предсказуема — как внешняя политика развитой современной страны.
— Касаткина! Так, быстро! Виды ангелов! Эй, слышишь? Ты — Касаткина?
— Да нет же, я Шмелева!
Возрождение исконной русской духовности двигалось семимильными шагами.
В середине октября, как раз к Покрову, начал сыпать первый снег. Брат Александра Петровича Филиппенко был на зоне — то есть, на работе, — а невестка ушла проведать дочь и внука. «Историк» — если только он пока что мог себя считать им, — второй месяц жил на селе и бесцельно тратил время возле старенького радиоприемника. Порой смотрел в окошко. Вид унылых снежных хлопьев навевал тоску и думы о глобальном.
Радио вещало о великих переменах. Кажется, по всей стране снимали памятники лжецарям Романовым (как при большевиках!); разорвали отношения с половиной стран Европы и с Америкой, с позором выдворив дипломатов; конторы, фирмы, заведения, рок-группы и продукты, названные иностранными словами, бойкотировали, если только те не переименовывались. Абрамович с отвращением продал «Челси». Петербург опять стал Петроградом — с оговоркой, что он назвал в честь святого Петра, а не английского шпиона.
Публика уже не сомневалась, что архив, а в нем и ценную находку сжег Александр Петрович. Заявлению о том, что документ хранится у него, почти никто не верил — ну, а если кто и верил, получалось не лучше: это доказывало, что Филиппенко подослан англосаксами. А также масонами, евреями и прочими, кто с ними заодно.