Ничего не понимая, Лотти подошла к столу. Пухлая рука нарисовала на бумаге нечто, похожее на длинный наперсток.
— Вы ведь имеете некоторое представление о мужской анатомии? Наверняка вы видели ее устройство на античных статуях. У Мишеля небольшой врожденный изъян, именуемый «фимозис», который препятствует отправлению супружеских обязанностей. Потому мальчик так припозднился с браком. Требуется пройти через маленькую болезненную процедуру, от которой он всё уклонялся. Но государь взял с него слово, что на следующей неделе операция состоится. Ко времени свадьбы, через два месяца, заверяет Вильер, всё уже заживет. Давайте я покажу вам, что будет сделано. Представляете ли вы себе, как иудеи делают обрезание?
— Нет! — Лотти отшатнулась. — Я ничего об этом не знаю! И не желаю знать!
— Ну так по крайней мере знайте, что Мишель дичится вас, поскольку вы своим видом напоминаете ему о предстоящей муке. Мужчины не то что мы, они ужасно боятся боли. Должно быть, Мишель по-ребячески винит вас, оттого и дуется. Ничего, это пройдет. Такой пустяк браку не помешает.
— Нет, матушка, вы ничего не знаете! Наш брак не может состояться по другой причине. Сердце Мишеля занято. Он любит другую. И я… я не стану причиной его несчастья! Отпустите меня на родину, умоляю вас. Пусть я лучше вернусь к дяде опозоренная, чем стану палачом чужой любви!
Отчаянно мотая головой, она всё пятилась от стола.
— Вы про княжну Хилкову? Ах, ну конечно же, я знаю про это его увлечение. Там пустое. И к тому же ничего предосудительного не было — по медицинской причине. Платонические ухаживания, не более.
— Да как же пустое?! — задохнулась Лотти. — Он просил у императора позволения на морганатический брак по примеру великого князя Константина! Это любовь всей его жизни — так мне рассказал человек, которому я полностью доверяю. Вставать на пути такой любви — злодейство! Я на такое не способна! Я освобождаю великого князя от слова! Я уеду! Пожалуйста, не чините тому препятствий! Неужто вы хотите, чтобы ваш сын был глубоко несчастен и ненавидел собственную жену? Ради бога, не обрекайте его, меня, нас обоих на такую участь!
Теперь Лотти не удержалась, затряслась от рыданий, а лицо императрицы потемнело от гнева.
— Маленькая, двуличная мерзавка!
— Что?! — подавилась слезами принцесса, с ужасом глядя на женщину, всегда обращавшуюся с нею так ласково и бережно, словно с ребенком.
— Я не о вас, деточка, я о Прасковье Хилковой! Она поклялась государю и мне, что перестанет плести свои сети! Я сделаю так, что ее запрут в деревне и никогда больше оттуда не выпустят!
— Матушка, — взмолилась Лотти, — ради Христа, не усугубляйте моего несчастья сознанием, что погублена еще одна жизнь! Княжна так красива, так обворожительна, так ангельски поет, что мужчинам невозможно в нее не влюбиться. Княжна виновата не более, чем солнце в том, что оно озаряет мир! Давеча, в Гатчине, после концерта, когда я подошла поблагодарить ее за чудесное исполнение романса на слова мсье Жуковски, я вдруг увидела, как смотрит на нас обеих Мишель: сначала на нее, и его лицо будто наполняется светом, а потом на меня — и оно словно погасло. В тот миг что-то и шевельнулось в моей слепой душе, я принялась расспрашивать… человека, которому доверяю, и вытянула из него правду…
— А, теперь я знаю, что это за человек! — сердито буркнула Мария Федоровна. — Проклятый болтун, ну будет ему от меня. Хорошо-хорошо! — вскинула она ладонь, пресекая протесты. — Не стану, не стану. В конце концов не в нем дело. И не в паршивке Хилковой. Дело в вас…
Она посмотрела на собеседницу взглядом, в котором уже не было злости, одна только жалость.
