— Ты мне больше чем нравишься. Я в тебя влюбился. Стал про это думать. И понял, что ничего хорошего из этого не выйдет. Во-первых, у меня никаких шансов. Только печенку себе изгрызу. А во-вторых, даже если… Даже если чудо… Выйдет еще хуже. Я тебе не пара. Ни в каком смысле. Дело даже не в том, кто твой отец и какие у тебя друзья, хотя это тоже… Дело в том, что ты очень хорошая, а я… Я дрянной. И если стану к тебе подкатываться, то буду совсем подлец. Так что давай попрощаемся, и…
Марат задыхался, говорить было трудно и с каждым словом всё трудней. В конце концов он споткнулся на середине фразы, умолк.
— Я ничего не понимаю… У тебя что-то случилось? — спросила Настя.
Черт, все-таки получилось признание в любви, только будто я интересничаю или канючу, разозлился он на себя. Давай еще, разревись. Надо заканчивать это индийское кино.
Громко, грубо сказал:
— Слушай ты, бабочка-шоколадница, оставь меня в покое, а? Счастливо тебе, порхай с цветка на цветок. Не звони больше. Катись колбаской по Малой Спасской!
Шмякнул трубку и разрыдался-таки. Ничего, наедине с собой можно.
Завтракали опять вместе, что в последнее время случалось нередко. Назавтра после внезапного появления брошеной жены и дочки-сиротки Рогачов сказал: «Если у тебя ко мне есть вопросы — задавай. А при матери об этом говорить не нужно. Пожалей ее. Договорились?» Марк пожал плечами. Не нужно так не нужно, у него своих проблем хватало. И вопросов у него тоже не было. Так он и не понял, рассказал Рогачов матери про визит бывшей или нет. Но с тех пор в отношениях с отчимом произошла некоторая разрядка в ходе Холодной войны — как со странами НАТО. Это означало, что они вообще ни о чем не разговаривали, только утром кивали друг другу. По крайней мере урод перестал кидаться, и то хлеб.
Во время завтрака вакуум заполняла мать, генерировала оживление. Они оба ей отвечали, но друг с дружкой не общались — такое примерно выходило па-де-труа.
Сегодня она говорит:
— Пятнадцатое марта. Мартовские иды. У меня сегодня на эту тему лекция в обществе «Знание»: «Ид марта берегись». Об исторической судьбе и символико-аллегорических коннотациях этого календарного дня и вообще месяца марта.
— А ты уверена, что твои пенсионеры знают слово «коннотация»? — иронически спросил Рогачов.
— Зря ты так. Это вполне интеллигентная аудитория. И я собираюсь рассказывать не столько о древнеримских ритуалах и антицезаревском заговоре, сколько о литературном ореоле марта. Подобрала множество цитат. Некоторых сама раньше не знала. Послушайте, какие поразительные строки я нашла у Эмили Дикинсон. Сама перевела на русский:
Сама перевела, получилось не очень, в оригинале намного лучше, но здесь очень интересно передано чувство мистической тревоги, сопряженное с первым месяцем весны.
Марку стало ее жалко. Сколько труда, сколько времени, сколько сердца потрачено — и ради чего? Ради лекции для скучающего старичья?
Но ему в последнее время было жалко всех. Вообще всех. Таков был неожиданный побочный эффект его литературно-стукаческих упражнений. Нигде, ни в каком романе не написано про этот парадоксальный феномен: что подлое, позорное занятие может возвысить душу. Именно это с ним и происходило. Уже десять дней он составлял донос на своих товарищей, но не утопал в низости, а наоборот чувствовал себя прямо старцем Зосимой из «Братьев Карамазовых». Всех жалел и всех любил.
Началось с того, что дал себе установку: ни про кого плохое не писать, только хорошее. А дальше сделал открытие — верней оно само сделалось. Оказывается, если присматриваешься к любому человеку, выискивая в нем одно лишь хорошее, обязательно находишь. Даже в тех, кого раньше считал полным дерьмом.
А что если вообще только так и надо относиться к людям? Ко всем, без исключения. Не фиксироваться на плохом, прощать всякую бяку, концентрироваться на хорошем, достойном, симпатичном. Ведь в принципе про каждого можно написать две книги. Одну составляет приставленный к человеку добрый Ангел, вторую — злобный Черт. И это будут две совсем разные книги. И две совсем разные личности. Ну то есть, понятно, что есть персонажи, про которых Ангел напишет тоненькую брошюру, а Черт — толстенный фолиант. Но тем дороже будет каждая строка в «доброй брошюре».
Взять например Фреда Струцкого, до которого как раз дошла очередь по алфавиту. Вот ведь совсем паршивый вроде бы человечишко. Вихлястый, завистливый, угодливый перед «верхними» и грубый с «нижними», натуральный Урия Гип. А если взглянуть на него глазами Ангела? Задача трудная, но интересная же.
