Первый раз за все время Марк в девять не топтался вблизи телефона. Про Мэри и не вспомнил.
Сидел в комнате, пялился в стену, шептал: «Семь дней, семь дней, семь дней…»
Как только прошел ступор, прояснились две вещи.
Во-первых, что вот этого точно он не сделает. Жить потом станет невозможно. Екатерина Викторовна в тюрьме, ее мать в интернате для инвалидов, а ты гуляешь вдоль Сены? Или просто существуешь себе дальше, ходишь в универ на занятия? Не вариант.
Во-вторых, сказать Эсэсу «нет» тоже невозможно. Права Екатерина Викторовна: отказывать нужно было с самого начала, отделался бы максимум отчислением и армией, а теперь поздно. Они посвятили его в свою поганую «спецметодику», подключили к операции, которой придают большое значение. На свободе, чтоб языком болтал, ни за что не оставят. И никакой милицейский протокол не понадобится. Укатают, притом Эсэс, для которого это карьерный прокол, постарается, чтобы за решеткой ты попал в такой ад, где не выживешь. То есть опять-таки: жизнь станет невыносимой.
Отсюда с железной логикой вытекало третье. Примерно к полуночи мысли уперлись в эту дверь, и над ней замерцало «Единственный выход».
Если жизнь хоть так, хоть этак невозможна, остается только одно.
Он встал, прошел на кухню. Родители уже спали, и слава богу. Только не думать о маме.
Повозился с рамой, снимая приклеенные на зиму бумажные полосы. Осторожно распахнул окно. Холодный сырой воздух мокрым полотенцем остудил разгоряченное лицо.
Со стула на подоконник. Взялся руками за края, посмотрел вниз — туда, где недавно стояла бежевая «волга», а сейчас блестела в электрическом свете черная лужа.
В седьмом классе, доведенный до отчаяния глупой школьной драмой, точно так же высунулся — и в ужасе шарахнулся. Сейчас было твердое осознание: это единственный выход. Отсюда, где жизнь ужасна, — туда, где жизни нет.
Он прыгнул бы, ни о чем больше не думая, даже с облегчением, если бы не вспомнил о бежевой «волге». Мысль, побудившая Марка спуститься на пол и затворить раму, была очень красивой. Нет, ослепляюще прекрасной. Ее следовало обмозговать на свежую, утреннюю голову.
Заклонило в сон. Наверное, от нервного потрясения, но больше оно никак не проявлялось. Пульс бился ровно, думать ни о чем не хотелось. Да и о чем теперь думать? О главном — завтра, а всё прочее чепуха.
Неестественно спокойный, на автомате, он почистил зубы, разделся, снова лег. И преотлично уснул.
Утром мать спрашивает: «Это ты распечатал окно? Что за внезапная инициатива?» Весна же, ответил Марк с безмятежной улыбкой. Он проснулся очень рано, с холодной, ясной головой и уже всё продумал.
Семь дней — это очень много. Сто шестьдесят восемь часов. Нужно провести их с толком и вкусом. Красиво попрощаться с этой планетой, которая, как выяснилось, к существованию непригодна, но всё же имеет свои прелести. А потом эффектно отсюда уйти. Жизнь Марка Клобукова получится короткой, но красивой. Кстати надо будет оставить записку, чтоб на могиле не писали «Рогачов». Если уж отваливать без христианского смирения, а по-самурайски, надо будет напоследок и отчиму, суке, вмазать за его пакости.
В универ ходить незачем. Ну его.
Все семь дней Марк продумал и расписал. Идею украл из рогачовского романа, только перевернул наоборот. Там герой готовит свою вдову к возврату в жизнь, а мы подготовимся к уходу из жизни.
Потому Марк и сидел за завтраком такой довольный.
— Я вижу, что у тебя опять все хорошо, — тихо сказала мама. — Ни о чем не спрашиваю, но я очень рада. Я так за тебя волновалась.
Тут, конечно, кольнуло, и сильно, но Марк подумал: лучше никакого сына, чем тот, который поехал бы в Париж.
Вышел хмурый Рогачов, попробовал прицепиться — мол, что за манера сидеть как фон-барон, почему мать должна тебя обслуживать, подними задницу, налей себе чаю сам. Но Марк не клюнул. Наверно, у горе-писателя с утра не задалась его писанина. Или же ему нужна для вдохновения взвинченно-скандальная атмосфера.
Встал, налил чаю и себе, и отчиму. Тот посмотрел недоуменно, вопросительно. Марк испытывал к нему презрительную жалость.
Итак. День первый. 25 марта, четверг. Прощание с природой. Про Нескучный сад в рукописи идея правильная.
Взял с собой бутерброды, второй свитер на случай, если будет холодно.
Но погода была зашибись: солнышко, синее небо, яркие искры на тающих сугробах. Жизнь ластилась, будто трущаяся о ногу кошка. Но, как известно, кошки трутся не из симпатии к человеку, а потому что им надо почесаться. Поэтому жизни Марк сказал: кыш!
В пустом черно-бело-сером парке он сел на скамейку, смотрел с высокого берега на реку, на город взглядом пришельца из других миров. Ну что сказать? Поглядеть издали — очень даже ничего.
Славно так посидел, жмурясь от солнечных лучей.
Рогачовскую идею с зоопарком похерил, она для прощания не годилась. Вместо этого во второй половине дня, слопав бутеры, отправился в Пушкинский музей вдохновиться искусством. Потому что все художники умерли, а красота осталась — как «Посмертный этюд» Шопена (надо бы кстати послушать).
