Алеша в одних трусах, черный и худой, стоял посреди кухни и пил молоко из бутылки, задрав голову. Из репродуктора прямо на него неслась бодрая музыка и будто облучала его. Он, кажется, никогда не слушал радио — оно его раздражало, а теперь, смотрите, ничего! Лену он не заметил.
Вика сидела в постели в раскрытой на груди пижамной курточке, растрепанная, жевала бублик и листала журнал мод.
— А, очень хорошо, что ты пришла, — сказала она Лене, — у меня кошмар сколько работы!
«А что ж ты сидишь-то голая в десять часов?» — хотела огрызнуться Лена, но промолчала.
Всюду стояли засохшие цветы, чашки с кофейной гущей, на столе гора белья — приготовлено гладить, на полу и на тахте раскрытые чемоданы. Чем-то неуловимо незнакомым пахло в доме — может быть, табаком, одеколоном чужим. Возле телефона была брошена развинченная электробритва, среди комнаты валялись мужские остроносые туфли, на полу возле кровати стояло блюдечко с окурками. Дома я или не дома?..
Лена прошла в маленькую комнату, открыла шкаф, долго бессмысленно смотрела на платья: забыла, зачем открыла шкаф. «Да, вот так погибают короли», — как говорил Базаров.
— Алешка, я нашла! Пойди сюда! — кричала Вика в той комнате. — Посмотри, какая прелесть!..
Несчастные мещане, совсем с ума сошли! И Алеша хорош, тоже мужчина — моды разбирает, тьфу! Лене слышно было, как прошлепали босые ноги Алеши, как он одобрительно бубнит с набитым ртом. Жалкие люди!
— Это будет вот так, вот здесь открыто…
— Вот здесь?
— Перестань! Обормотина, как не стыдно!..
— Ну, Вик…
— Ты спятил! (Шепот.) Ленка ведь…
— Где Ленка?
Да, он так и не услышал, что Лена пришла. Слепые, совершенно слепые, просто противно.
— Елена, ау!
Лена не отозвалась. Потом спряталась за дверцу шкафа и, когда Алеша встал на пороге, сердито сказала:
— Не входите, пожалуйста, я переодеваюсь.
— Ах, ах, простите! — сказал Алеша дурашливо. — А как вообще дела?
— Благодарю, все в порядке.
— А мы, между прочим, завтра в четырнадцать ноль-ноль отбываем.
— Это уж вся Москва знает. Счастливого пути!
— Ого! Вы страшно суровы сегодня, Малютка!
— Какая есть.
— Что-нибудь случилось?
Лена промолчала.
— Лен?
— Ну что?
— «Ну что!» Да что ты, в самом деле?
— Ничего.
— Странно.
— Вам странно, а мне не странно.
Скорей бы вы уже уезжали. Все бы наконец кончилось, и дом был бы опять похож на дом, и вернулась бы старая, нормальная жизнь. Маринка права, Алеша даже поглупел за последнее время. В самом деле поглупел. Смешно, она могла когда-то реветь из-за него.
— Алеш, а там ателье уже есть, как ты думаешь?
Это Вика продолжает насчет платья.
— Я думаю, там нет даже бани, лапочка.
— Бани?
— Ну да, бани. Хорошо, если дороги проложили, ведь самое начало…
— И не жалко тебе свою молодую жену?
— Я сам тебе построю ателье…
Вот-вот, вместо ГЭС будете ей строить ателье. И еще парикмахерскую. И ванную не забудьте, она не может без ванной. Венера!
— Малютка, поехала бы с нами, а? Там, знаешь, места какие? Ты сроду не видела!
— Спасибо, вам и без меня хорошо.
— Нет, она сегодня просто того, наша Елена, просто черт знает что такое! Но хоть писать ты нам будешь?
— Я не люблю писать. Но если напишете, отвечу, конечно…
— Н-да…
На другой день они уехали. Лена со злостью перегладила все Алешины рубахи, но хорошо погладила и сложила аккуратно. Она весь день ходила с недовольным, презрительным лицом, и на вокзал поехала с холодным принужденным выражением, и вообще показывала, что все они ей безразличны со своей лихорадочной радостью, бестолковыми сборами и волнениями. Лена вошла в роль, и ей нравилось играть в превосходство. Мама без конца причитала и охала: как и где они будут жить, что там за места, какие люди и есть ли там врачи.
Лена сурово сказала:
— Миллионы людей на стройках живут, и ничего.
— Ты черствая, Лена, — запричитала мама. — Ты бесчувственная, я удивляюсь, какая ты черствая.
— Да, да, я черствая, и очень хорошо! — холодно ответила Лена и подумала еще: «Неужели лизаться буду, как твоя Викочка?»
Но как захотелось на вокзале, у поезда, когда уже были погружены в душное купе чемоданы и все вышли опять на залитый солнцем жаркий перрон, тоже ехать, ехать — на Каму, на стройку, куда угодно, в неведомые края. «Поезда, поезда…» Но Лена и виду не подала, продолжала быть строгой и надменной. Маринка, которая тоже приехала провожать, — тоненькая, в голубом безрукавном платье и в очках — даже турнула Лену в бок и спросила тихо:
— Ты что?
Вика плакала, у нее текли ресницы, она обнимала всех подряд, а Лена и теперь точно окаменела, холодными губами целовала сестру и не чувствовала ничего, кроме холода и превосходства. Так лучше, а то бы тоже разревелась, и все.
Алеша острил, смеялся, но было видно: волнуется. Он держал в руках пиджак и все время проверял карман, где лежали деньги и документы. Они долго и крепко жали друг другу руки с Базаровым, посмеивались, подтрунивали, потом все-таки обнялись. Базаров подарил на прощанье Алеше свою прямую длинную трубку и отдал кожаный кисет с табаком.
