Бабий Яр. Это было… Я помню… Сентябрь… Сорок первый.Я там был и остался. Я только забыл про это.То есть что-то мне помнилось, но я думал: подводят нервы.А теперь оказалось: всё правда. Я сжит со света.Вдруг я стал задыхаться и вспомнил внезапно с дрожью:Тяжесть тел… Я в крови… Я лежу… И мне встать едва ли…Это частная тема. Но общего много в ней тоже, —Что касается всех, хоть не всех в этот день убивали.Всё касается всех! Ведь душа не живёт раздельноС этим вздыбленным миром, где люди — в раздоре с Богом.Да, я жил среди вас. Вам об этом забыть — смертельно.Как и я не имею права забыть о многом.Да, о многом, что было и жгло: о слепящей цели,О забвении горя людского, причин и следствий…Только что с меня взять? — мне пятнадцать, и я расстрелян.Здесь — ещё и не зная названия этого места.Пусть тут город, где жил я, где верил, как в Бога, в разум,Знать хотел всё, что было, угадывал всё, что будет, —Я на этой окраине не был. Совсем. Ни разу.И не ведал о том, как тут в домиках жили люди.Я сегодня узнал это, я их в толпе увидел,В их глазах безучастье молчало, как смерть, пугая…Где мне знать, что когда-то здесь кто-то их так же обидел —Примирил их с неправдой и с мыслью, что жизнь — такая,Я шепчу: «Обыватели!» — с ненавистью и с болью.Все мы часто так делаем, гордо и беззаботно.Ах, я умер намного раньше, чем стал собою,Чем я что-то увидел, чем понял я в жизни что-то.Мне пятнадцать всего, у меня ещё мысли чужие.Всё, чем стану богат, ещё скрыто, а я — у края.Светом жизни моей, смыслом жизни ты стала, Россия.Но пока я и слово «Россия» нетвёрдо знаю.Я таким и погибну. Намного беднее и меньше,Чем я стану потом… Стыдно помнятся мысли эти…Здесь впервые я видел беспомощность взрослых женщин,Понял, как беззащитны на свете они и дети.…До сих пор лишь дорогой я жил, — верил только в сроки.Что обычные чувства? — Дорога — моя стихия.А теперь я прошёл до конца по другой дороге.По недальней другой — той, что выбрали мне другие.Я в газетах читал о них раньше, как все читали.Верил: в рабстве живут они. Мучась, не видя света.Я мечтал им помочь, и они обо мне мечтали, —Что когда-нибудь так я пройду по дороге этой.Я сегодня их видел. Смотрели светло и честно.Видно, верой была им мечта, что я скоро сгину.И я шёл через город, где только что кончилось детство,Он глаза отводил. Притворялся, что он — чужбина.Шёл я в сборной толпе. В ней различные люди были.Я не всех тут любил, хоть одно составлял со всеми.Я не мог бы так жить. И я рад, что меня убили.Что ушёл я в себя: непосильно мне это бремя.Нет, не гибель страшна! Все мы знали, что можем погибнуть, —В наступающих битвах, которых предвиделось много.Но не так, а со смыслом, с друзьями и даже с гимном!..Нет, не гибель страшна, а такая страшна дорога.Нет, не гибель страшна, а дорога сквозь эти взгляды,Сквозь припрятанный страх, любопытство или злорадство.— Так и надо вам, сволочи! Так вам, собаки, и надо!.. —Злобно баба кричала в толпе, не могла накричаться.Изнывала она от тоски, заходясь гнусаво.Словно тысячу лет эта боль разрывала душу,Всё таилась в душе… А теперь получила правоНа своё торжество, на свободу, — рвалась наружу.Торопилась излиться. На всех. На меня хотя бы.Чтоб воспрянуть, взлететь, чтоб за всё получить с кого-то…И она ликовала, она наслаждалась, баба, —И несчастной была, и противной была — до рвоты.Сто веков темноты, ощетинясь, за ней стояли.И к тому же — обман и безжалостность этого века —Что мне крылья давал, что давал мне провидеть дали,Что давал мне возможность считать себя человеком.Может, это за счёт её счастья? Что ж, я в ответе.Впрочем, так я не думаю, мал ещё думать это.Да и здесь неуместно… Ну я, а при чём тут — эти?Да и что я про бабу? В ней правды сермяжной нету.Ведь не все, кто страдал, так тут жаждут сегодня крови.И не все, кто страдал, потеряли лицо и меру.И с кого получать? Здесь, в толпе, только я виновен.Я один. Я парил над страданьем на крыльях веры.И был счастлив один. Остальные ж — причастны мало.Просто жили и жили, как все, — средь нужды и бедствий.Только баба не счёты сводила, а так орала.Не от правды — от зла, оттого что пропало сердце.Было мало его — вот и город с ним сладил скоро.Ничего не оставил. Лишь зависть, лишь взор нечистый.Да. Но кто её вытащил голодом в этот город,Оторвал от земли, от себя, от понятных истин?Чужд мне этот вопрос… Я его лишь предчувствую слабо.Отходя, вижу бабу опять сквозь туман событий.И вдруг сызнова это — стоит и глядит на бабуТонколицый эсэсовец — «воин-освободитель».Он теперь победитель. Вся жизнь за его плечами.В страшной вере его меч судьбы для толпы обречённой.Он тут всё подготовил, а нынче страну изучаетС высоты своей расы… В нём жив интерес учёный.Я уж видел таких — вдохновеньем глаза блистали.Претенденты не только на власть — на величье духа,«Господами вселенной вы были, а вшами стали», —Мне такой вот сказал, когда дворник избил старуху.О каком он господстве? Неважно. Всё тонет в гуде.А эсэсовец смотрит в пенсне на толпу, на хаос.Вдруг столкнулся глазами со мной, только скрипнул: «Jude!»…Я теряюсь, когда ненавидят меня, теряюсь.Я тогда и взаправду внезапно вину ощущаю,Словно знал, да скрывал от себя в гуще дел и быта,Что гармонии мира всей сутью один мешаю,Сам не ведая как: а теперь это всё — открыто.Впрочем, все мы мешаем. Естественней так, признаться,Виноватить сначала себя, хоть и мало толку.Просто я не испорчен пока — мне ж всего пятнадцать!Может, впрямь я господствовал, да не заметил только.Может, вправду всё правильно? Может, мы впрямь — все иные?Все, кто в этой толпе, всей толпой: слесаря, студенты…Счетоводы… завмаги… раввины… врачи… портные…Талмудисты… партийцы… российские интеллигенты…Может, вправду? Неправда! Мы розны — мечтами и болью.Впрочем, что возражать? Люди в каждой толпе — похожи.Здесь не видно меня — я еврейской накрыт судьбою.…Хоть об этой судьбе стал я думать намного позже.
