Тогда в Москве сгущался мрак. Внушались ложь и страх,И лязг бульдозерных атак ещё стоял в ушах.И, помня сессию ВАСХНИЛ, храня святой накал,Там кто-то близкий мне любил за честность этот зал.А может, любит и сейчас, сияньем наделив.Так всё запутано у нас, так нужен светлый миф.Знать правду — неприятный труд и непочётный труд.Я надоел и там и тут, устал и там и тут.Везде в чести — чертополох, а нарушитель — злак.И голос мой почти заглох — ну сколько можно так?Но только вспомнится мне Джон, и муть идёт ко дну,И долг велит мне встать, как он — спасать свою страну.Да, мне!.. Хоть мне и не избыть побег в сии края,Я тоже в силах не забыть того, что знаю я.И вновь тянуть, хоть жив едва, спасительную нить —Всем надоевшие слова банальные твердить.Твержу!.. Пусть словом не помочь, пусть слово — отметут.Пусть подступающую ночь слова не отведут.Но всё ж они, мелькнув, как тень, и отзвучав, как шум,Потом кому-то в страшный день ещё придут на ум.И кто-то что-то различит за освещённой тьмой…Так пусть он всё-таки звучит, приглохший голос мой.8 января — 22 мая — 3 июня 1988<p>Оторопь</p>Где тут спрятаться? Куда?Тихо входит в жизнь беда,Всех спасает, как всегда,От страданий слепота — лучший друг здоровья.И в России тоже бред:Тот — нацист, а тот — эстет.В том и в этом смысла нет.Меркнет опыт страшных лет — пахнет новой кровью.8 марта 1987<p>В Африке</p>Нет, август тут не стал суровым,Хоть он февраль для южных стран.Лишь — дань зиме — несётся с рёвомНа нас Индийский океан.Здесь Африка, хоть Крым по виду.И даже помнишь не всегда,Что меж тобой и АнтарктидойНет ничего… Одна вода.Всё на экзотику похоже,Но чушь. Экзотика — заскок.Здесь нет её… А есть всё то же —Наплывы волн… морской песок…И даже эти обезьяны,Что у дороги сели в ряд.Всё быт!.. Из дома на полянуСпустились — дышат и глядят.Кто любит всюду жизнь живую,Тот прав: Господь нигде не скуп.Зима!.. Коржавин, торжествуя,В Индийских волнах моет пуп.Сиджфилд, ЮАР, август 1987<p>Стихи о верёвке</p>Были с детства мы вежливыеИ всю жизнь берегли свои крылья:Жили в доме повешенного —О верёвке не говорили.Крылья нашей надеждоюБыли… Воздух… Просторные дали…Но над домом повешенного —Лишь над ним! — мы на них всё летали.И кружились как бешеные,Каждый круг начиная сначала.То верёвка повешенногоНас на привязи прочно держала.Всё мы рвались в безбрежие…А срывались — сникали в бессилье.Душным домом повешенногоБыло всё, что вокруг, — вся Россия.…Так же сник в зарубежье я…Смолк ворот выпускающих скрежет,Но верёвка повешенногоТак же прочно и здесь меня держит.
