Позже Солженицын разочаруется в марксизме и даже проклянет его. Так, по поводу приведенной цидулки скажет: «Слишком низкий закон, по которому бытие определяет сознание. Это даже свинский закон» (Архипелаг ГУЛАГ, т.2, с.405). А между тем, марксисты и перед Солженицыным ни в чем не виноваты. Они говорят совсем другое: «Общественное сознание отражает общественное бытие» (Ленин). Что же касается отдельного человека, то об этом у них, понятное дело, имеются соответствующие оговорки. Например, у того же Ленина: «Личные исключения из групповых и классовых типов, конечно, есть и всегда будут» (ПСС, т.56, с.207). Ярким свидетельством этого могут служить, с одной стороны, сам Ленин — дворянин, сын действительно статского советника, ставший революционером; с другой, Солженицын — активный комсомолец, сталинский стипендиат, офицер Красной Армии, ставший лютым антисоветчиком.
В ИФЛИ, рассказывает метеор, «я стал участником террористической группки из пяти человек». Кто это? Неизвестно. Тут мы опять сталкиваемся с тягой философа к анонимщине.
Итак, террористическая банда создана. Зачем? «Мы собирались устроить покушение на Сталина». Видно, хотели отомстить за проклятую живучесть государства и заодно за непонятных им Маркса, Энгельса и Ленина. «Если бы у нас было оружие, мы реально пошли бы на покушение». Но никакого оружия, даже рогаток, из которых пацаны бьют по воробьям, у них не было, только перочинные ножи. Вот если бы гранату! — мечтал Зиновьев. На парады, говорит, «я продолжал ходить со школой, и наша колонна должна была идти третьей от Мавзолея. Никакого труда не составляло бы прорваться к Мавзолею и бросить гранату».
Это заявление несколько ошарашивает. Во-первых, школу-то он заканчивал, судя по всему, в деревне Пехтино, за 600 верст от Москвы. Неужели эта школа приезжала в столицу на парады? Во-вторых, откуда мог знать юный бомбист, что школа пойдет в третьем ряду от Мавзолея? Я ходил на эти парады множество раз, и никогда мы не знали, в какой колонне пойдем. В-третьих, между колоннами стояли солдаты охраны. И откуда уверенность, что удалось бы прорваться через три ряда бдительных охранников, не говоря уж о демонстрантах?
Словом, все это сильно попахивает липой. И не было ни метания гранаты, ни выстрела из рогатки, ни меткого броска столового ножа. Тем не менее, говорит, «всех потом разоблачили и судили. Двоим дали высшую меру, позже заменили на 25 лет». И даже тут имена мучеников по обыкновению не называет. А ведь им сейчас Путин мог бы присвоить звание Героев России или дать премию, как Ахмадулиной. А Вячеслав Клыков и памятник смастачил бы.
Героическую историю о том, как он был террористом и готовил убийство вождя, Зиновьев рассказывает в каждом интервью, в некоторых — не один раз в таком духе: «Я готов был убить Сталина. И это казалось мне величайшим делом моей жизни» (Г., с. 55). Ему ужасно нравится гарцевать в роли страшного бомбиста, но нам-то читать это, право, надоело, несмотря на то, что он рассказывает каждый раз по-разному.
В «Вечерней Москве» уверял, что его арестовали вместе со всей группой студентов-террористов, но отпустили, постольку, говорит, «я был несовершеннолетним». Однако же, когда поступил в ИФЛИ, ему не хватало всего два месяца до 17 лет, а судить могли с 16, но — дать не больше десяти лет. И, конечно, дали бы все десять за участие в банде, имевшей целью не ограбление пивного ларька, а убийство руководителя страны. Так что, похоже, либо — самое вероятное — не было никакой группы с ужасным замыслом, либо никого не судили, а просто вызвали на Лубянку, если не в райком комсомол, да намылили шею.
Однако гигант террора настаивает: меня не судили по малолетству. Но вдруг в «Независимой» — новый виток героизма: «Я в 16 лет был арестован как антисталинист, сидел на Лубянке и ждал расстрела». Даже расстрела! Так, значит, приговорили? Да, да, подтверждает в «Завтра»: «Меня должны были расстрелять». Не из пушки?
Но есть и другие варианты трагедии: «К нам на комсомольское собрание (в ИФЛИ) приехали колхозники (первый раз слышу о таких визитах. —
